В тот день, когда явилась Белла, я должна была встретить Венсана на своем пути, мне необходимо было встретить его… Я бродила по Парижу в поисках утраченного, я бежала… За чем? Я была подавлена чувством огромной потери, и это чувство было еще острее оттого, что в тот день, после долгих месяцев дождя, наконец проглянуло солнце — солнце, которого уже не ждали. Прошло столько лет… Отчего же этот день все еще стоит у меня перед глазами, причем я вижу все настолько отчетливо, что еще немного — и я снова буду страдать, как тогда… У меня в тот день не было ни малейшего желания выходить из дому, но я не могла оставаться там и как ни в чем не бывало заниматься своими «пузырями» после ухода Беллы. Я сбежала из дому и бесцельно бродила по улицам. И не было силы, способной спасти меня. Этот день навсегда врезался в мою память. То, что произошло тогда, сразило меня, и не было сил ни подняться на ноги, ни сопротивляться, меня словно приковали к земле цепями. Это было похоже на смерть. Когда такое случается с человеком впервые, словно тяжелый камень ложится на душу.
Казалось, непроницаемая стена отгородила от меня весь мир. Я шла, но ноги будто проваливались в вату. Я брела по Парижу, осужденная жить и дальше со всем тем, что произошло. Я чувствовала себя опустошенной, у меня не осталось больше ничего… Никогда в жизни я не испытывала столь безысходного одиночества. Даже потом, на заседании суда, куда нас вызвали, чтобы помирить… Помню, как ты без конца повторял: «Ты же все знаешь… Ты прекрасно знаешь…» И Мишель, который взялся сопровождать меня, тоже говорил: «Ведь ты знаешь…» Такого отчаянного одиночества я не испытывала даже в своем одиноком детстве, когда молча сидела на ступенях веранды рядом с отцом, наблюдая за ним, и с нарочито громким хрустом откусывала яблоко или жевала хлеб, понимая, что его упорное молчание унизительнее, чем пощечина. Нет, никогда я не знала такого одиночества, как в тот страшный день… может быть, только тогда, когда мы с тобой потеряли Ксавье… И вот в тот вечер в памяти вдруг всплыл Венсан, его далекий голос.
Я многое забыла из того, что было на моем пути — да это и понятно, — но имени Беллы забыть не могла… Какая бездна энергии таилась в этом хрупком существе! И все же ей не следовало поступать так… И сейчас еще мучительно вспоминать тот солнечный мартовский день… Как всегда, я тихонько напевала. Когда я работала, я обычно напевала. Вот тогда-то меня вдруг и насторожила тишина. Еще до того, как раздался звонок. Есть особая напряженная тишина, я чувствую ее безошибочно — она, словно сигнал тревоги, оборвала мою песенку, и стало слышно медленное, равномерное тикание часов. Я почувствовала, что меня обдало жаром, когда я услышала этот настойчивый, неумолимый звонок… Я открыла дверь. Она стояла прямо передо мной, бесцеремонно разглядывая меня, губы ее чуть-чуть приоткрылись от удивления — словно она случайно ошиблась этажом или увидела человека, который совершенно не соответствовал данному ей описанию. Я тут же опустила глаза, точно была в чем-то виновата перед ней, словно меня поймали с поличным. А она с почти грубой прямолинейностью, совершенно не свойственной английскому воспитанию, обратилась ко мне: «Are you or are you not Mrs. Labart?»[18] И я вдруг растерялась, не зная, что ответить, и стояла молча. Я не могла вспомнить ни одного английского слова, не могла произнести даже «Yes». Полный провал памяти. Я пропустила ее в дверь, вернее, она вошла сама в нашу маленькую квартирку, состоявшую из двух комнат и кухни, — мы с тобой, наверное, были обречены всю жизнь снимать маленькие двухкомнатные квартиры, помнишь наше жилище на улице Эшоде, в бывшем доме свиданий, который перестроили и стали сдавать квартиры студентам; дом был ветхий, к нам приходилось подниматься по крутой узкой лестнице, где каждая ступенька могла провалиться под ногами. Низкие потолки, узкие окошки, почти упиравшиеся в глухую стену на другой стороне крохотной улочки. Именно этого она и хотела — увидеть, где мы с тобой живем, застать меня врасплох.
Мы оба закончили университет, и ты стал руководить издательством, а я целыми днями занималась «дымом», как я это называла, — вписывала в комиксах текст в «пузыри», или «фуметти». Комиксы предназначались для Италии, где они расходились лучше всего, и это приносило большой доход твоему издательству. Я едва успевала справляться с этой работой — комиксы буквально выхватывали из рук, как только они были готовы. Головы поднять невозможно: едва заканчивалась одна история, тут же приносили другую — приключения и страсти вперемешку. Ни передышки, ни отдыха. Я зарабатывала прилично, но к концу дня моя голова тоже становилась похожей на пузырь.
