А теперь мне все же хотелось бы знать, что стало с Фоветтой… И с ее ребенком. Иногда я брожу около какого-нибудь бара, если мне случается увидеть чье-то лицо, показавшееся знакомым, потом ухожу, сама не зная почему. Разве можно быть уверенным в чем-то… Ведь вполне могло случиться, что я сидела однажды вечером бок о бок с мнимым кюре в каком-нибудь кафе — у меня иногда возникало такое ощущение, хотя, собственно говоря, я никогда не знала этого кюре, даже в глаза не видела. И все же, когда я услышала его имя — кстати, довольно распространенное имя: Марк, — оно тут же вызвало у меня в памяти какой-то смутный, ускользающий образ, какое-то видение, заставившее что-то встрепенуться в моей душе. Возможно, и Фоветта не раз оказывалась рядом со мною в метро, но разве разглядишь человека в толпе, когда двери вагона мгновенно закрываются, поезд уходит и лицо стоящей на платформе женщины, мелькнув, исчезает… Только и успеваешь заметить устремленные на тебя чуть поблекшие глаза и дрогнувшие губы, готовые что-то произнести… Но поезд мчится дальше и уносит тебя… Как узнать?.. Становится грустно, когда думаешь, что это, скорее всего, и в самом деле была Фоветта… Иначе отчего же в памяти вдруг всплыло ее имя? Бывает так: в сумятице жизни, которая стремительно мчит нас вперед, неожиданно возникает какой-то образ прошлого — на фоне торговой рекламы в метро вдруг бросится в глаза чье-то лицо… Кто знает, а может быть, Фоветта живет сейчас на другом конце земли…
После Освобождения ее снова бросили в тюрьму. На этот раз ей обрили голову — на нее донес Феликс, которому она продавала масло, но с которым не пожелала спать. Он заявил, что она сотрудничала с немцами. Фоветта стояла на помосте, сооруженном на площади Сен-Мишель, его окружили парни в беретах, в нарукавных повязках, с револьверами у пояса. Женщины оказались более жестокими и озлобленными, чем мужчины. Стоя перед этой толпой, Фоветта кричала, что она невиновна. «Я ничего плохого не сделала, ничего! Ведь они меня даже сажали в тюрьму!» Ее лицо искажено от страха. Вид бритой головы ужасен. Какая-то женщина крикнула: «На их месте я бы ее не только обрила, я бы ее расстреляла». А я стояла в толпе и опять ничего не сделала, чтобы ей помочь. Просто ушла…
Но жизнь Грегуару на рассвете того холодного февральского дня все же спасла я. Где он может быть теперь?.. Я припоминаю, как некоторое время спустя я зашла в тот дом с меблированными комнатами. Вероятно, случайно… Старая квартирная хозяйка умерла, консьержка — тоже, там жили уже новые люди. Я расспрашивала их, но они не слышали ни о семье эльзасцев, ни о ком-либо другом. И все же мне удалось заглянуть в дом. Когда хозяйка, приоткрыв дверь, объявила, что все комнаты заняты, я увидела тот коридор. Все было так же, как тогда. Те же грязные желтые стены и голая лампочка под потолком, те же тени по углам, тот же зловещий свет. Вон там стояли все жильцы, когда я отправилась навстречу Грегуару. Они не расходились по комнатам и стояли в коридоре, дожидаясь меня, чтобы узнать, удалось ли мне его найти. Да, я его нашла, я видела его. «Что он сказал?» — «Да ничего, ничего…» — «Как так ничего?» — «Право же, ничего не сказал…»
Это было не очень приятное занятие — расхаживать в такую рань между входом в метро и нашим домом, поджидая Грегуара. Я обдумывала, как сказать ему обо всем. Ноги в тонких серо-коричневых бумажных носках и негнущихся, жестких башмаках, которые стучали по асфальту, точно сабо, посинели от холода. Как только я замечала немца, я ускоряла шаг, делая вид, что направляюсь к Сорбонне или же к маленькой церквушке неподалеку. Именно в эту церквушку я и повела Грегуара, когда встретила его. Там по крайней мере нам никто не помешает, во всяком случае не потребует документов. Я увидела Грегуара, когда он вышел из метро. Он шел медленно, ссутулившись, засунув руки в карманы; спутанные черные волосы упали на лоб; шинель цвета хаки доходила ему до щиколоток.
