Так вот в чем дело: он боялся! Да, да, он боялся, этот старый священник, с молитвенно сложенными руками, в роскошном, белом с золотом, облачении. Как же так? Ведь он же упускает возможность удостоиться божьей благодати — свидеться с Христом… Грегуар — это посланное ему испытание, дорога в Дамаск, а он этого даже не понимает, не видит указующего перста божьего. И сейчас он, конечно, выкинет Грегуара из церкви. Выгонит его из обители божьей. Он готов сделать это собственными руками и не боится даже запачкаться. Он готов поднять Грегуара сам, если у меня это не получится, он наклоняется — о боже милостивый! — кажется, он собирается тащить его за ноги… Я кричу. Грегуар открывает глаза, и они становятся круглыми от удивления, когда он видит над собой золотой свод в голубых звездах и богоматерь в синих одеждах в окружении ангелов. Оказывается, он не умер, он лишь потерял сознание! Грегуар приподнимается на локте и смотрит на нас. «А, наконец-то!» — говорит священник. Грегуар встает.
Я вся обратилась в ожидание, я ждала какого-нибудь слова прощения, милосердия, наконец. Я ждала, как ждут милостыни. Возможно, что в этот момент я еще сохраняла какую-то веру, я еще… А потом внезапно, буквально за какую-то долю минуты я перестала верить во что бы то ни было. И я закричала что было сил. Мне хотелось поднять всю округу, пусть даже немцы явятся сюда… Да, да, я кричала в его церкви: «Жалость! Вы и понятия не имеете, что такое жалость. Вам неведомо милосердие…» — «Тсс!» — шептал священник. И старые ханжи повторяли следом за ним: «Тсс!» — «А теперь убирайтесь! — сказал священник. — Только тихо!»
И он продолжал службу как раз с того самого места, на котором прервал ее. Я могла бы громко повторить то, что он бормотал, сложив крестом руки на груди: «Свет к просвещению язычников и во славу народа твоего Израиля». Это звучало как насмешка после того, что произошло, но он даже не отдавал себе в этом отчета и продолжал читать пророчества Малахии[31]. «Он сгорит, как огонь в горниле, как известь, которой отбеливают холсты…» Святой дух оповестил Симеона, что он не умрет до тех пор, пока не увидит вновь посланца всевышнего. И вот наконец заключительные слова: «Nunc dimittis servum tuum secundum verbum tuum in расе…» Он был совершенно спокоен, этот священник с удостоверением личности в кармане, — ведь немцы относились с уважением к кюре, ибо и сами были примерными христианами. Я видела, как вышитый золотом агнец божий блестит на его ризе в центре большого креста. В сером сумраке пустой, мертвой церкви, где стоял прогорклый запах воска и старого гнилого дерева, я видела коленопреклоненных морщинистых старух, одетых в черное. И меня навсегда покинул бог моего детства, в которого я верила еще сегодня утром, верила, что хоть он и далек, но существует и простирает свои длани ко всем людям независимо от того, евреи они или нет… Помилуй их, господи, ибо не ведают… Спокойно, словно ничего не произошло, кюре продолжал читать Евангелие: «Nunc dimittis…»
Мы вышли из церкви. Я уже не чувствовала своих ног, они настолько застыли, что не слушались меня, когда я спускалась по лестнице. Грегуар молча взглянул на меня. Он был бледен. «Прости меня, Грегуар, ты знаешь, я больше не могла молчать…» Я действительно больше не могла. Он произнес только: «Не плачь, не надо!» — и вытащил из кармана шинели маленькую измятую тряпочку, превратившуюся в комочек, на уголке я увидела черный контур звезды Давида на желтом фоне. Грегуар был очень бледен, и даже на улице лицо его не порозовело. «Держи!» — сказал он и быстро пошел от меня, слегка косолапя. Он шел, ссутулившись и пошатываясь, засунув руки в карманы и склонив голову к плечу. Я увидела, как его фигура мелькнула у первого поворота направо и исчезла. Улица вдруг показалась мне необычно пустой. Было еще очень рано. Вокруг — ни души.
В парке Баден-Бадена цвели розы. Крупные красные розы. Сплошной поток красного бархата и пьянящего аромата, смешанного с запахом жимолости и жасмина.
Открыть для себя Баден-Баден вместе с тем, кого любишь… я мечтала об этом много лет…
