Спасенных было девять. Их посадили на решетчатой передней палубе, вокруг зенитной пушки. Рейнхардт приказал достать для них одеяла и подать горячий чай. Он не знал, как себя вести, бродя среди новых пассажиров и глядя на их осунувшиеся лица, слипшиеся от нефти волосы, потрескавшиеся от соли и покрытые струпьями губы. Прежде обер-лейтенант предпочитал придерживаться мнения, что сражается с кораблями. С большими, движущимися на горизонте левиафанами со шкурой из клепаной стали. При виде дрожащих спасенных ему становилось не по себе. Он с легкостью мог разделить их судьбу, а потом дрейфовать по океану и медленно умирать день за днем, вися над бездной в полусгнивших пробковых жилетах. Рейнхардт не мог даже посмотреть им в глаза.
– What ship?[27] – спросил он наконец. Ответа не последовало. Все лишь смотрели на него большими, будто у косули, глазами.
– «Милхэвен Леди», сэр! – наконец неохотно отозвался кто-то.
– Не могут же они так лежать на палубе, – сказал Рейнхардт. – Нам придется погрузиться.
– Они поплывут в торпедном отсеке, на са́мом носу, – сообщил Фордингер. – Мы немного потеснимся и несколько дней потерпим.
«Почему несколько дней? – подумал Рейнхардт. – Что будет через несколько дней?»
Открыли артиллерийский люк, и двое четверняшек в касках загнали спасенных под палубу.
– Как далеко еще до цели, господин Рейнхардт? – спросил Фордингер.
– Недалеко, – ответил он. – Если вы имеете в виду те координаты к северу от Исландии.
– А когда будет осеннее равноденствие, знаете?
– Равноденствие? Через два дня.
– Так вот, постарайтесь, чтобы мы добрались туда раньше.
– Слышали когда-нибудь про нечто под названием «Общество Туле»? – вполголоса спросил Рейнхардт, нарезая хлеб.
Стармех покачал головой:
– У меня это ассоциируется с каким-то гимнастическим клубом.
– Я слышал, – заявил второй помощник. – Моя тетка – оккультистка. Полностью чокнутая. Она покупала всякие брошюры – орден германцев, орден новых тамплиеров, «Хаммербунд» и прочее дерьмо. Кажется, там было что-то об этом обществе Туле. Какая-то арийская мистика. Вотан, германские мифы и так далее. У нее по всему дому эта хрень валялась. Кто-то мне говорил, будто наш великий вождь особенно этим интересуется. – Он понизил голос до шепота: – Будто это должно стать новой религией Тысячелетнего рейха. Якобы каждое наступление планируют маги и гадалки…
– Тихо, тихо, – пробормотал Рейнхардт. – Иначе вы беду нам накличете. Про это мы все уже слышали. Впрочем, я бы сказал, что это вполне заметно по тому стратегическому гению, который нам тут демонстрируют.
Затрещал громкоговоритель, и из него поплыли знакомые до отвращения звуки Вагнера.
– Если они еще раз заведут эту пластинку, я начну молиться о глубинной бомбе прямо в рубку, – заявил стармех.
– Все лучше, чем пение этой стервы.
– Не думал, что стану скучать по маршам, которые крутил Старик.
– Через два дня мы встанем посреди Северного моря, в точке с координатами, которые нам показали. Интересно, что дальше. Они собрались там высадиться?
– Они погрузили четыре резиновые лодки. Большие. Может, и высадятся.
– И поплывут на веслах к полюсу?
– Мы в указанном вами месте, – сказал Рейнхардт.
– Превосходно. Когда равноденствие?
– Сегодня.
– Прекрасно. Всплывайте и выключите двигатели. – Фордингер полез в свой кожаный мешочек, извлек пять камней и положил их на карту. – Превосходно… Если бы вы только могли осознать всю значимость ситуации! Вскоре мы выиграем войну, господин Рейнхардт. Ваш корабль и мы. Не самолеты этого толстого шута, не Гиммлер, не танки дивизии «Великая Германия». Никакое не «вундерваффе». Только мы, при небольшом участии с вашей стороны. В данный момент творится история.
Он выглядел взволнованным, голос его срывался, руки тряслись. Похлопав офицера по плечу, Фордингер вошел на центральный пост.
То же самое он сообщил через радиоузел, но еще в более помпезном тоне. Мотористы, унтер-офицеры, матросы с центрального поста и артиллеристы застыли в своих драных майках или невероятных свитерах, почесывая голову или держа в руке замасленные карты, и тупо таращились в сетки громкоговорителей. Речь завершилась призывом к команде произнести трехкратное «Хайль!», а затем Ева Левенганг начала петь.
Рейнхардт поморщился, будто у него разболелся зуб, и терпеливо дождался почти до конца, прежде чем переключить микрофон.
«То было самое ошеломленное „хайль!“, какое я когда-либо слышал за всю жизнь», – подумал он.
– Продуть балласт, – сухо объявил он. – Всплываем.
– Пусть никто не выходит на мостик, – потребовал Висманн. – Только мы, капитан Риттер и вы.
С хлопком, напоминавшим пробку от шампанского, открылся люк, по лодке пронеслось дуновение воздуха, и давление выровнялось. Рейнхардт не спеша вышел на мостик и закурил трубку. Волнение на море слегка усилилось, дул резкий ветер. Туман осел, но вокруг все еще было серо. Заметно похолодало.
Дрейфующая субмарина неприятно накренилась, а затем начала разворачиваться по ветру. Волны ударялись о рубку, с грохотом обрушиваясь на нижнюю палубу.
