— Твари… — прорычал один из них, сжимая кулаки. — Даже богов не боятся…
— Эйтри, — сказал я, чувствуя, как силы покидают меня. Голова кружилась всё сильнее, ноги подкашивались. — Отправляй остальных. С ранеными, с добычей. Пусть уходят. А мы… мы тут немного задержимся.
Эйтри непонимающе посмотрел на меня.
— Рос, ты…
— Нам надо побыть тут, — перебил я его, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя он больше походил на шёпот. — Это важно.
Он колебался мгновение, но потом кивнул. Видимо, мое прозвище «Победитель тролля» все-таки давало некоторые бонусы к убеждению. Отдав распоряжения, Эйтри остался со мной, пока остальные гномы, бросая сочувственные и немного испуганные взгляды на меня и осквернённую статую, поспешно покидали пещеру.
Когда мы остались вдвоём, я, шатаясь, подошел к статуе. Несмотря на сильную боль, на слабость, которая туманила сознание, что-то в её скорбном, поруганном виде тронуло меня до глубины души. Это было не просто изваяние. Это был символ. Символ веры, стойкости, чего-то настоящего, что эти тупые, жестокие орки пытались уничтожить, растоптать. И во мне вскипело какое-то иррациональное, почти детское желание — это исправить.
— Воды… — прошептал я, обращаясь к Эйтри. — И… тряпку. Любую.
Эйтри, с удивлением глядя на меня, молча протянул мне флягу с водой и подал мне из походной сумки ветошь для очистки оружия и доспеха.
И я, к собственному изумлению, начал сам, своими руками, очищать статую от грязи, от орочьей скверны. Вода смешивалась с грязью, смывала и снимала её.
Я стирал похабные рисунки, отмывал запекшуюся грязь, стараясь вернуть этому древнему лику хоть часть его былого величия. Это было странное, почти медитативное занятие. Боль отступала на второй план, вытесняемая каким-то новым, непонятным чувством. Уважением к поруганной статуе?
Это отняло у меня последние силы. Мир вокруг начал меркнуть, звуки затихать. Я успел стереть последний орочий символ с каменного сапога Дикаиса, и в этот момент ноги окончательно подогнулись. Темнота сомкнулась перед глазами, и я рухнул без сознания к подножию очищенного мной божества. Последней моей мыслью было:
Сознание возвращалось медленно, неохотно, как утопленник, вытащенный на берег. Сначала — боль. Тупая, всепроникающая, она пульсировала где-то в боку и в плече, отзываясь на каждое движение, на каждый вдох. Потом — холод. Липкий, промозглый, он пробирал до костей, заставляя дрожать всем телом. И, наконец, звуки. Приглушённые, неразборчивые, они постепенно обретали форму: тяжелое дыхание, скрежет камня, чей-то встревоженный голос…
Я попытался открыть глаза, но веки показались свинцовыми. С трудом разлепив их, я увидел над собой низкий, тёмный свод пещеры, едва освещённый колеблющимся пламенем факела, воткнутого в расщелину скалы. Рядом, склонившись надо мной, маячило знакомое, бородатое лицо Эйтри. Его обычно суровые черты были искажены тревогой и… чем-то ещё. Отчаянием?
— Рос… Рос, ты меня слышишь? — его голос звучал глухо, как из-под воды. Он что-то делал с моей раной, задрав доспех и разрезав штаны. Кажется, пытался сшить рану, стянуть края грубой ниткой, но руки его были неловки, а нитка, перемазанная кровью, выскальзывала из пальцев. Кровь, тёмная и густая, все равно сочилась, пропитывая мою одежду и спину. Я чувствовал, как она течёт, тёплая и липкая, и с каждой её каплей уходили силы.
— Кажется… слышу, — прохрипел я, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова кружилась, как после хорошей пьянки, только вместо веселья была тошнота и слабость. — Что… что случилось?
— Ты потерял сознание, — Эйтри мрачно покачал головой. — У статуи… после того, как ты… Кровь не останавливается. Дело дрянь, Рос. Тащить я тебя не смогу. Да мы бы и не успели, судя по глубине раны. Наконечник задел кровеносный сосуд, тут сколько не сжимай… В общем, друг, всё плохо.
Я попытался приподняться, но острая боль пронзила тело, вырвав из груди стон. Эйтри осторожно уложил меня обратно.
— Лежи спокойно, человек, — пробормотал он. — Не трать силы.
Я закрыл глаза, чувствуя, как холод медленно расползается по телу. Дыхание становилось всё более поверхностным, сердце билось слабо и неровно.
И тут… тут что-то изменилось. Сначала я почувствовал это как едва заметное тепло, исходящее откуда-то извне. Потом это тепло стало нарастать, превращаясь в мягкий, золотистый свет, который, казалось, проникал сквозь закрытые веки. Он не обжигал, не слепил — он был… успокаивающим. Ласковым.
