Жюли стояла перед домом номер сорок четыре по Лафайет и крутила в руках ключи. Брелок позвякивал, ударяясь о металл, – единственный звук в ночной тишине. Меньше всего на свете ей хотелось возвращаться в то место, что называлось ее домом, и спать на продавленной раскладушке. Там она буквально задыхалась, но больше ей некуда было идти. Как бы ни была прекрасна квартира Этьена, там она всего лишь гостья, милостью хозяина допущенная в закрытое общество. Жюли толкнула тяжелую дверь и вместе с тонкой полоской слабого уличного света проникла внутрь, в широкий холл с каменным полом, где, многократно приумножаясь, эхом разносились ее шаги. Консьержка бросила на нее недовольный взгляд и хмыкнула что-то про себя, Жюли решительно направилась наверх.
Дверь распахнулась перед актрисой как раз в тот момент, когда та пыталась вставить ключ в замочную скважину, и чуть не сшибла девушку с ног. Она пошатнулась и ухватилась за медную дверную ручку.
– Все-таки явилась! – раздался голос Женевьев, а затем возникла и она сама – в ночной рубашке и халате, с покрасневшими глазами и сурово сведенными бровями.
Жюли попыталась отстранить ее и пройти мимо, но тетка стояла твердо и непреклонно, как Бастилия. Она цепко схватила Жюли за рукав пальто и повернула к себе.
– Да от тебя же алкоголем разит! – воскликнула она в таком праведном гневе, будто бы сама не пила коньяк или кальвадос со своими подругами по средам и пятницам.
– Брось, Женевьев, я просто устала. – Девушка отстранила тетку и наконец переступила порог квартиры. На нее обрушился тяжелый аромат увядающих цветов в вазе на комоде, резкая смесь пустырника и валерианы в теткином стакане и душная затхлость, пропитавшая квартиру насквозь.
– Устала, как же! Да ты на ногах еле держишься, – голос Женевьев дрожал не то от слез, не то от злости.
Жюли не хотелось ничего отвечать. Скинув пальто и шляпу на кресло, она прошла в спальню, на ходу пытаясь нащупать включатель. Дверь позади нее с громким стуком ударилась о косяк, и в висках зазвенели противные колокольчики. – Ты знаешь, который час?
Жюли знала, что до утра осталось совсем мало времени и что она вновь не выспится и завтра будет клевать носом у Дежардена, а еще – что здесь ужасно душно. Она хотела бы раскрыть окна нараспашку, но Женевьев не допускала ни малейшего сквозняка, и застоявшийся воздух перемещался по спальне неделями, месяцами, годами…
– Нечего тут свои вещи разбрасывать! – Не дождавшись от Жюли никакой реакции, тетя подобрала ее небрежно оставленное пальто и швырнула ей на кровать. – Что ты себе позволяешь в моем доме? Это тебе не бордель! Знаю я, где ты все ночи шляешься…
– Ты ничего не знаешь, – бросила Жюли через плечо.
– Театр, как же! – Женевьев все больше заводилась и начинала выплевывать неделями копившийся яд. Раньше она закрывала глаза на тихие шаги после полуночи, недовольно хмурилась, застав Жюли поутру в вечернем наряде и с несвежим макияжем, воротила нос от стойкого запаха табака и необузданного веселья, поселившегося в ее квартире, но сейчас больше не могла держать в себе терзавшие ее чувства. – Посмотри на себя, на кого ты похожа!
– Женевьев, хватит! – раздраженно огрызнулась девушка.
– Хватит? Нет, моя милая, это с меня хватит. Я не потерплю подобные непотребства, это приличная квартира! Я достаточно терпела твои загулы и разнузданное поведение, и больше я не хочу этого видеть! Я обещала твоей матери следить за тобой, и что я теперь ей скажу? Что ее дочь стала шлюхой?
Жюли резко вскочила с кровати и хотела возразить, но вовремя прикусила губу, оглушенная голосом Женевьев. Пожилая женщина раскраснелась и тяжело дышала, ее пышная грудь вздымалась и опускалась вместе с толстым клетчатым халатом, а в складках кожи на шее блестели капельки пота.
– Ты за этим приехала в Париж, да? Как Паулин, как все вы – глупые вертихвостки, ни на что не способные! Я мирилась с твоим театром и танцульками, но это уже слишком!
– И что ты от меня хочешь? – воскликнула Жюли, которой порядком надоел этот ночной скандал.
– Хватит заниматься чепухой и позорить нашу семью, – Женевьев уставилась на девушку в упор, и та отвела взгляд.
– Это не чепуха – это театр, а теперь, с твоего позволения, я пойду спать!
– Не пойдешь! – взвилась тетка. – Театр? То место, где ты полуголой ходишь по сцене, а мужчины любуются на твои прелести и тащат в свою постель?
– Я играю Корделию!
– Ты бездарная актриска, пустышка, твой театр скинет тебя на самое дно, растопчет и убьет. Таким, как ты, не место в моем доме, здесь не прибежище для актерских подстилок!
Жюли молча оттолкнула Женевьев и достала из-под раскладушки свой саквояж, привезенный из Буржа.
