По лесенке возвращения в реальность он поднялся еще на ступеньку, когда попытался почесать зудящее правое плечо левой рукой. И не смог. По той причине, что его руки оказались привязанными к телу. В нос бил запах старой заплесневелой парусины – так могла пахнуть скаутская палатка, много лет пролежавшая скатанной на чердаке. И только тогда (хотя из-под опущенных век он смотрел на нее никак не меньше десяти минут) Джек понял, в чем дело: на него надели смирительную рубашку.
Гек Баст: «Он просыпается».
Лучезарный Гарденер: «Нет, быть такого не может. Укола, который я ему сделал, хватит, чтобы парализовать взрослого крокодила. Он останется в отрубе как минимум до девяти вечера, а сейчас ему что-то снится. Гек, я хочу, чтобы ты поднялся наверх и выслушал исповеди мальчиков. Скажи им, что вечерняя проповедь отменяется. Мне надо встретить самолет, и это будет только началом, возможно, очень долгой ночи. Сонни, ты останешься здесь и поможешь мне с бухгалтерией».
Гек: «Да нет, похоже, он просыпается».
Лучезарный: «Иди, Гек. И пусть Бобби Пибоди проверит Волка».
Сонни (фыркнув): «Ему там не очень нравится, правда?»
– Одержимым дьяволом не нравится путь к спасению души, – услышал он ответ Лучезарного Гарденера. – Когда бесы внутри начинают умирать, они кричат. Теперь иди, Гек.
– Да, сэр, преподобный Гарденер.
Джек услышал, но не увидел, как Гек выходит из кабинета. Он не решался открыть глаза.
Волка засунули в грубо сваренный вручную и снабженный мощными засовами Ящик, словно заживо похоронили в железном гробу. Он выл весь день, в кровь расшибая кулаки о стены, пиная намертво запертую на двойной засов дверь, пока от боли, поднимающейся по ногам, не заболел пах. Волк не мог выбраться из Ящика, молотя его кулаками или пиная ногами, и знал это, как знал и другое: на этот раз его не выпустят, как бы он ни кричал. Но он ничего не мог с собой поделать: сидеть взаперти для Волков хуже смерти.
Его крики слышались не только в непосредственной близости от «Лучезарного дома», но и на окрестных полях. Подростки, до ушей которых они доносились, нервно переглядывались, но ничего не говорили.
– Я видел его этим утром в туалете, как он начал драться, – доверительно сообщил Рой Оудерсфелт Мортону тихим, дрожащим голосом.
– Они правда гоняли друг другу шкурку? – спросил Мортон.
Из приземистого железного Ящика донесся очередной вопль Волка, и оба посмотрели в ту сторону.
– Еще как! – с жаром воскликнул Рой. – Сам я не видел, потому что низкого роста, но Бастер Оутс стоял в первом ряду, и он говорит, что у этого большого недоумка конец толщиной с пожарный шланг. Так и сказал.
– Господи! – В голосе Мортона слышалось почтение, возможно, вызванное прискорбными размерами собственного конца.
Волк выл весь день, но когда солнце начало садиться, замолчал. И наступившая тишина показалась мальчишкам еще более зловещей. Они часто переглядывались, но еще чаще смотрели – с нарастающей тревогой – на железный Ящик, который стоял посреди полоски голой земли на заднем дворе «Дома». Шесть футов в длину, три – в высоту, он выглядел бы как железный гроб, если бы не квадратное отверстие на западной стороне, забранное толстой стальной сеткой.
Гектор Баст знал, что они не могут сосредоточиться на исповеди, и его это раздражало, но он не мог заставить их не отвлекаться, не понимая, в чем дело. Подростки, жившие в «Доме», чего-то ждали. Их лица побледнели сильнее обычного, глаза блестели, как у наркоманов.
И посвященный без труда понял бы, что там происходило.
Волк уходил с луной.
Он почувствовал, что это произойдет, когда полоска солнечного света, проникавшая в вентиляционное окошко, начала подниматься все выше, а сам свет приобрел красноватый оттенок. Он знал, что уходить с луной еще рано, до полнолуния далеко, и Изменение причиняло боль. Однако он менялся, и такое могло случиться с любым Волком, если на него давили слишком сильно и слишком долго. Волк отчаянно сдерживал Изменение, зная, что этого хотел Джек. В этом мире он совершил ради Джека великие подвиги. О некоторых Джек имел смутное представление, но не мог в полной мере оценить, какой ценой давались они Волку.
