Однако надо было признать, что Джек не слишком уступал Талли, причем за счет природного обаяния и грации, свойственной лишь немногим красивым людям.
Робин попытался прочесть по лицу Талли, что она чувствует, но не увидел ничего, кроме румянца, вызванного выпитым вином. А оживление на ее лице появлялось всякий раз, как она начинала кружиться в танце. Оркестр заиграл «Сладчайшее» Джуса Ньютона. Талли и Джек стояли рядом, и им не оставалось ничего другого, как снова пойти танцевать. Шейки танцевала с Фрэнком, Талли с Джеком. Робин опять потянулся за бокалом и, медленно потягивая вино, наблюдал за выражением лица Джека.
На лице Джека, однако, не было обычной отчужденной вежливости.
Этого Робин уже вынести не мог. Он поднялся из-за стола, пересек зал и, стараясь сохранять как можно более небрежный тон, разбил их идиллию. Джек с молчаливым поклоном передал Талли Робину и направился в другой конец зала, где его тут же окружила стайка радостно щебетавших молоденьких девушек. И лицо Джека приобрело обычное выражение.
По дороге домой, как бы между прочим, Робин поинтересовался у Талли, не мог ли он где-нибудь раньше встречаться с Джеком.
— Нет, — ответила Талли. — Вряд ли.
— Однако постой… Я почти уверен, что когда-то видел его.
— Может, ты его с кем-то путаешь?
У него на языке вертелся еще один вопрос, но он никакие мог решить, как лучше задать его. В конце концов Робин спросил в лоб:
— И о чем же вы говорили?
— Ни о чем особенном. Нет, правда. Мы были слишком заняты танцем, — ответила Талли.
— Хорошо, но не могли же вы танцевать столько времени и не обменяться ни единым словом, — продолжал настаивать Робин.
Талли пожала плечами.
— Ну, может, парой слов, я точно не помню.
— Какой парой слов?
— Должно быть, я сказала: «Ты хорошо ведешь».
Талли и Джек, конечно же, разговаривали. Талли вспоминала их разговор глубокой ночью, сидя на подоконнике. Она не могла заснуть, курила, смотрела то на улицу, то на ребенка, чувствуя на своем лице свежее дыхание ночного ветерка. Со своего места, над кронами дубов, она видела небо Канзаса, так, как если бы лежала на спине в траве, глядя вверх на раскаленные угли звезд.
Талли вспоминала разговор с Джеком.
— Джулия тоже покинула Топику? — спросил он ее.
— Да, уехала.
— И бросила колледж?
— Да, и колледж она тоже бросила.
— Так же, как и ты? — продолжал задавать вопросы Джек.
Талли взглянула на него.
— У меня сын. Я же сказала тебе.
— И, когда он немного подрастет, ты снова сможешь учиться?
— Может быть. Какое это имеет значение?
— Все на свете, Талли, имеет значение, — ответил Джек. — Вот я — я буду красить дома, а Джулия — она будет убирать кукурузу, но ты, Талли, ведь у тебя способности, Шейки говорила мне. Глупо и обидно вот так все бросить.
— Какое тебе дело? — сказала Талли. — Я ращу сына.
— Ты вполне можешь делать и то, и другое.
Два дня спустя, сидя с Робином за обеденным столом, Талли неожиданно сказала:
— Я хочу вернуться в колледж.
Робин перестал жевать бифштекс.
— О’кей, — одобрил он. — Отлично.
— Ты, кажется, не веришь мне?
— Нет, почему же, верю. В это время года у тебя всегда всплеск активности, разве не так, Талли? Каждую осень, ты придумываешь что-нибудь новенькое. Почему эта должна быть исключением?
— Я собираюсь вернуться в колледж, — упрямо повторила Талли.
— Хорошо. А Бумеранг?
— Я как раз обдумываю это.
— Вот как? Ну, время у тебя еще есть.
— Почему ты так враждебно настроен? Ты не хочешь, чтобы я училась?
— Ты ведь еще кормишь, — сказал он с кислым выражением на лице.
С тех пор, как родился Робин маленький, Робин большой постепенно свыкся с тем, что некогда стройная, грациозная и живая Талли превратилась лишь в некий инструмент, обеспечивающий Бумеранга материнской любовью, материнским молоком и всем необходимым. Он требовал, а она давала, давала, давала. Что же касается большого Робина, тут все было наоборот. Казалось, его желаний для нее не существовало. Она не позволяла мужу даже прикоснуться к себе и сама не проявляла к нему никакого интереса. Вся она была посвящена только ребенку — ее груди, руки, колени, все тело, прекрасное в своей зрелой женственности, принадлежало исключительно ему. Некоторое время старший Робин безуспешно пытался бороться с этим, а затем махнул рукой. Его собственные нужды казались ничем в сравнении с нуждами сына.
И вот сейчас ради колледжа, ради каких-то там лекций она готова отказаться от всего, что диктовал ей материнский инстинкт. Робин воспринял это как оскорбление.
— Я вовсе не собираюсь перестать заботиться о Бумеранге, — сказала Талли.
— Замечательно! — откликнулся Робин. — С чего вдруг возник этот колледж?
— Робин, я давно думаю об этом.
— Как давно?
