— Я знаю, где это, — прервал его Робин, глядя на Талли, стиснувшую вдруг лежавшие да коленях руки. «Так-так. Она ведь слышит каждое слово», — подумал он.
Робин хотел спросить Джека, из-за чего же он все-таки бросил учебу, но Джек не дал ему сказать.
— Талли, а ты? Ты все еще учишься? — спросил Джек.
Она покачала головой.
— Это плохо, — серьезно сказал Джек. — Шейки говорила, что у тебя хорошо получалось. Почему же ты бросила?
— У меня теперь сын, — ответила Талли, и Робин не уловил в ее голосе ни малейшего трепета.
— Сын?! — воскликнул Джек. — Поздравляю! — Его голос тоже не дрогнул. — Как же его зовут?
— Бумеранг.
— Бумеранг?! — Джек расплылся в улыбке. — Отлично. Бумеранг Мейкер?
— Нет, резко вмешался Робин. — Бумеранг Де Марко.
— Бумеранг Де Марко, — медленно повторил Джек. — А ты теперь Талли Де Марко?
— Конечно. Почему бы нет?
— Это ты назвала сына Бумерангом?
— Да, а что? — сухо отозвалась Талли.
«Она выглядела гораздо счастливее, когда танцевала», — подумалось Робину.
— Полагаю, Бумеранг — это прозвище, — сказал Джек, пригубляя рюмку.
— Прозвище.
— Позвольте мне угадать. У него должно быть официальное имя, что-нибудь такое, что бы понравилось Талли. Скажем, Робин, а? — Джек, казалось, был страшно горд собой. Он крутил в пальцах рюмку. — Но как только малыш подрос, он начал проявлять горячую привязанность к мамочке. Когда она выходила из комнаты, он плакал, когда возвращалась — улыбался, а если брала его на руки, его восторгу не было предела. Когда же он начал ползать, его уже ничто не могло остановить. Если мама выходила за дверь, он полз за ней. Если она опускала его на пол, он пытался вскарабкаться по ее ногам. Малыш повсюду следовал за матерью. Если она поднималась по лестнице, он вслед за ней преодолевал ступеньку за ступенькой. Так мальчик получил прозвище «Бумеранг». Бумеранг, Который-всегда-найдет-свою-мать, Де Марко. Я прав? Ведь я прав, не так ли? — переспросил Джек, пока Робин и Талли оправлялись от удивления.
— Я совершенно прав. Так ведь… — Джек залпом допил вино. — Молодец, Талли. Молодец, Робин!
Они тоже допили вино.
— О’кей, — сказал Робин, думая про себя: «Он всегда такой разговорчивый или просто много сегодня выпил?» И снова он вспомнил запах пива. Пиво и музыка семидесятых.
Спустя какое-то время Робин поинтересовался у Джека, чем тот зарабатывает на жизнь. Кроме серфинга, естественно.
— Да нет… — серьезно откликнулся Джек. — Серфингом не заработаешь монет. Нет, я ремонтирую дома.
— И как, это доходный бизнес?
— Невероятно, — ответил Джек. — Дома, офисы, магазины. Я все делаю сам и очень быстро.
— И сейчас ваша работа в полутора тысячах миль отсюда? — Робину все хотелось разузнать.
— По большей части. У меня есть небольшое бунгало в Манхэттен-Бич, которое я сдаю, когда путешествую. В прошлом месяце здесь, в Топике, работы почти не было. Всего два дома. Но теперь, кажется, появилась. Кстати, а как ваш дом? Не требует покраски?
— Нет, он в порядке, — ответил Робин.
— Вообще-то слегка облупился, — вмешалась Талли.
— Он в порядке, — повторил Робин.
— А где вы теперь живете? — спросил Джек, глядя на Талли, залившуюся румянцем.
— Техас-стрит, — сказала та, — это от…
— Я знаю, где это, — перебил ее на полуслове Джек. — Я очень хорошо знаю эту улицу, там живет мой друг. Мне нравится там гулять, любоваться домами и завидовать тем, кто в них живет.
Он замолчал. Талли не нашлась, что ответить, Робин тоже не проронил ни слова. Оркестр играл «Позвони мне».
— На Техас-стрит есть замечательный дом, — как бы подвел итог Джек. — Один из лучших в городе, как мне кажется.
Хит 1981 года настойчиво врывался в разговор.
— Так в каком же доме вы живете? — продолжал допытываться Джек.
— Пятнадцать ноль один по Техас-стрит, — ответила Талли.
— И как он выглядит? — Джек обладал завидным терпением.
— Кремовый, — с явной неохотой бросила Талли. — Красная крыша, фасад с эркерами… Слуховые окошки. Четыре колонны. Большой портик.
— И белый деревянный забор? — спросил Джек, и, как показалось Робину, его голос прозвучал почти нежно.
— Да, забор был белый, — сказала Талли, покачивая в ладонях рюмку. — Но мы снесли его. Нам он не слишком нравился.
Джек, ни слова не говоря, смотрел на Талли, смотрел, как показалось Робину, бесконечно долго. Бесконечно. И Робин почувствовал, что в этой тишине не способен и пальцем шевельнуть. А Джек и Талли глядели друг на друга с каким-то молчаливым пониманием, с сознанием чего-то, недоступного пониманию Робина. Наконец Джек поставил на стол бокал и поднялся.
— Ты не хочешь потанцевать, Талли?
Она лишь кивнула. Ее никогда не надо было просить дважды.
Робин тоже поставил свой бокал на край стола и наблюдал за ними. Поразительно, но Талли затмила даже своего партнера. Затмила в танце самого Джека Пендела, когда они вдвоем закружились под музыку Чайковского. Кто бы мог подумать?
«Ей надо было стать танцовщицей», — понял Робин. Она утверждала, что никогда не хотела этого, но он не верил ей. Она не хотела танцевать в Топике, как не хотела вообще оставаться тут.
