Талли испытывала те же чувства, что и всегда, когда оказывалась с ним лицом к лицу. Легкое смущение оттого, что она знала многие эпизоды его жизни. Некоторая враждебность. Неловкость. И еще обычно ей казалось, что между ними существует достаточная дистанция, но сейчас это ощущение куда-то исчезло. И где-то в глубине души Талли чувствовала… благодарность к Джеку за то, что он не забыл Джен.
— Как дела? — спросил Джек.
— Великолепно, спасибо. Она не любила белые розы, ты же знаешь. Она любила белые гвоздики, — сказала Талли.
На губах Джека промелькнуло подобие улыбки.
— Позволю себе не согласиться. В начальной школе она прикалывала белую розу к блузке на корсаж.
— Может быть, — неохотно отозвалась Талли. — Я не ходила в начальную школу.
— Да, но ты ходила в старшие классы, и она тоже это делала, — сказал Джек.
— Но, — холодно возразила Талли, — я не помню, чтобы она прикалывала к блузке цветы.
— А я помню. Это я дарил ей.
— А… — только и могла сказать Талли, у нее перехватило дыхание.
— Ты тоже хочешь положить букет? — спросил Джек, кивая на белые гвоздики в ее руках.
— А зачем бы еще я принесла сюда цветы? — отозвалась Талли, думая про себя: «Я не слишком вежлива, но какая, впрочем, разница?»
— Так именно поэтому ты здесь? — настойчиво переспросил он, отодвигаясь, чтобы она могла подойти к могиле, и заботливо отводя ветки кустов. Талли наклонилась, поправляя цветы, и почувствовала, как подступает к горлу горячий ком. Холодная тоска зашевелилась внутри и липкой лапой сжала сердце. О чем он спрашивает?
Она выпрямилась и холодно взглянула ему в глаза.
— Да, я здесь именно поэтому. А зачем пришел ты?
Он не отвел взгляд. Лишь пожал плечами и потянул вверх «молнию» на куртке.
— Тоже принес букет. Зачем же еще?
— Тебе не кажется, что поздновато дарить ей цветы? — огрызнулась Талли и так решительно двинулась к выходу, что Джек невольно отступил в снег, освобождая ей дорогу.
Ступая по узкой тропинке, она услышала позади шаги Джека.
— Может быть… — сказал он, не отставая от нее ни на шаг. — Но я приношу цветы лишь дважды в год. Шейки сказала мне, что ты приносишь их каждое воскресенье. Почему?
— Пошел ты… — рявкнула Талли и перекрестилась, вспомнив, что идет через кладбище.
Он обогнал ее и загородил дорогу.
— Почему, Талли? Скажи мне?
— Пошел ты… — Она попыталась обойти его, не залезая в сугроб. — Оставь меня! Не смей со мной разговаривать!
Джек опять отступил в снег, давая ей пройти.
— А ведь ты ненавидишь меня. По-настоящему ненавидишь.
— Ты ошибаешься, — отозвалась она. — Не ненавижу. Я вообще не испытываю к тебе никаких чувств, недоносок проклятый!
Он усмехнулся.
— Зачем же так ругаться? Ты ненавидишь меня. За них обеих.
Шейки. Да. К этому моменту Талли так разозлилась, что остановилась, чтобы высказать ему все, что о нем думает, в том числе и о Шейки. Но она была не в состоянии больше мериться с ним взглядами.
— Пошел ты! — четко и раздельно произнесла она в третий раз и, резко развернувшись, ушла с кладбища.
В конце января Талли приступила к занятиям, и дни стали казаться ей слишком короткими. Как бы ни прошла ночь — а Бумеранг еще частенько доставлял ей хлопоты, — она поднималась в полвосьмого утра, чтобы в полдевятого быть на занятиях по «социальному обеспечению». Она изучала двадцать один предмет — при такой нагрузке с утра до вечера приходилось быть на ногах. Нередко, набегавшись за день, Талли долго не могла заснуть или просыпалась среди ночи от душивших ее кошмаров. Чтобы хоть как-то снять накопившиеся за день пот и усталость, она начала принимать на ночь холодный душ.
Английская литература, история республиканской партии, лекции по детской психологии… Особые мучения доставляла английская литература — она отнимала неимоверное количество времени, ведь все нужно было читать. И Талли читала, едва разлепляя сонные глаза, поздно ночью, уложив Буми. Она читала вслух сыну Томаса Харди, а «Тэсс из рода дЭрбервиллей» стала одной из ее любимых книг. И Бумеранг засыпал под успокаивающий голос матери, читающей ему очередную книгу.
Помимо лекций, Талли занялась современными танцами. Она давно не двигалась и никак не могла восстановить форму, но в конце концов и здесь наметился прогресс.
В те вечера, когда семья бывала в сборе — Бумеранг играл у ног Талли, а Робин на другом конце дивана смотрел телевизор, она читала им обоим. «Тэсс» не произвела впечатления на Робина, но когда Талли перешла к «Комнате с картиной» Форстера, муж выключил телевизор. В тот вечер, когда Талли дочитала последнюю страницу, Робин отложил газету и сам отправился купать и укладывать Бумеранга. Когда он спустился вниз, то обнаружил, что Талли спит на кухне, уронив голову на стол. Робин ласково разбудил ее и, когда они уже вместе лежали в постели, спросил шепотом:
— Послушай, Талли… Ты могла бы представить меня, как… ну как комнату с картиной?
— Робин, — сказала Талли, поворачиваясь к нему и гладя по щеке, — ты целый чертов дом.
