Никто народ не затыкал, все были живы и здоровы, просто… молчали, застыв столпами древесными. И все как один в небеса пялились, запрокинув головы и рты раззявив.
Руслан тоже вверх посмотрел, и зашлось сердце тревожным боем.
Небо темнело на глазах, хмурилось, но не тучи сгущались над градом, не дым костров синь заволакивал – тени. Полчище теней слеталось к детинцу со всех концов и закручивалось над ним черным вихрем.
И были у теней тех плоские зубастые пасти и руки длинные, когтистые, что порой из воронки мрака вытягивались и по воздуху как по железу скребли, с искрами и пакостным скрежетом.
Руслан вперед шагнул и к мечу потянулся, не зная, будет ли толк от клинка против тени.
Народ меж тем потихоньку отмирать начал, вскрикивать да пятиться, и вскоре все до единого врассыпную бросились, кто – к дверям ближайшим, кто – к палатам княжеским.
А Руслан остался с одной только мыслью:
Солнечный свет в подклеть не проникал, и лишь мерцание свечей слегка рассеивало тьму и дрожащей каемкой оплетало склонившуюся над столом Наину. Что она делала, Фира разобрать не могла, но видела, как мелькают в ее руках сверкающие нити и большие острые иглы, слышала, как звенят склянки, шуршат ткани и стучат косточки, чувствовала запах крови, земли и трав.
Глаза слезились, трещала голова – похоже, Фира ею все же приложилась о сундук или поставец, когда рухнула под напором хлынувших со всех сторон чар. И, верно, долго еще валялась по полу, корчась от боли, ибо многое вокруг успело перемениться.
Опустели полки, исчезли с балок мешочки и пучки – теперь все запасы Финна осколками, обрывками, пятнами и лужами вдоль стен рассеялись. Да и он… от скамьи в самую середку комнаты переместился.
Вряд ли сам.
Свечи, опять же, откуда-то появились, и деревянные и железные заготовки для оберегов Наина со стола смахнула, заменив клубками, шкурами, камнями и… сердцем.
Да, теперь Фира наконец поняла,
Сердце. Темное, влажное, блестящее. Оно вздрагивало, когда нить проходила сквозь скользкую плоть, будто билось, и грудь наставника в тот же миг тоже приподнималась.
Не сдержавшись, Фира всхлипнула, завозилась, попыталась стряхнуть с себя путы, но не веревками ее связали – колдовством. Так что не шелохнулись подогнутые ноги, не высвободились сведенные за спиной руки, не откликнулся загнанный в самую глубь тела дар. Фира как сидела на земляном полу, к ступеням боком привалившись, так и осталась на месте.
– Очнулась, – проворчала Наина, не поднимая глаз. – Не ори только, не отвлекай.
И такой голос у нее был… холодный, ломкий что лед весенний, чуждый этому миру. Будто сама Смерть из-за завесы выглянула и устами ее молвила как своими. Может, в чертогах Марены только так и говорят – может, и Фарлаф нынче выдыхает не слова, а льдинки, – но… Наина?
Пусть редко она открывала рот при Фире, но все ж случалось и такое, и всегда то была обыкновенная речь. Тихая и ласковая. Человеческая.
Фира сглотнула, кивнула зачем-то и прошептала тут же:
– Финн… он мертв?
Наина вскинула голову и изогнула бровь:
– Есть сомнения?
Лицо ее тоже изменилось. Осунулось, заострилось и… посветлело, что ли? Будто выцвела смуглая кожа, как живучка круг крыльца, посерела. А вот шея, что в вырезе рубахи алой виднелась, и руки остались все такими же золотистыми.
– Он шевелится.
– Правда?
Наина хмыкнула, занесла над сердцем иглу и, не отрывая глаз от тела Финна, кольнула. Грудь его опять приподнялась.
– Надо же. Забавно. Но утешить тебя не могу.
И она к нитям вернулась, едва не мурлыча, будто платок мужу любимому вышивала, а не сердце его, из груди вырванное, вновь и вновь пронзала насквозь. Вскоре оно и дюжина мелких – звериных? – косточек, переливчатой нитью связанные, в единый узор собрались, зеленью вспыхнули, и Наина подскочила. Занесла ладони над жутким своим творением, забормотала под нос на языке чужом, рычащем, и засмеялась, когда сердце с костями в воздух взмыло, дрогнуло, и разнесся по комнате его мерный стук.
На это биение Финн уже не откликнулся, не шелохнулся.
Наина обошла стол по кругу, пнула скамью, что на пути попалась, к стене отбросила, затем схватила нож, размашисто ладонь свою резанула и снова над сердцем занесла.
Кровь не капнула – ручьем полилась, и засияла зелень колдовская так нестерпимо, что Фира на миг зажмурилась и отвернулась, а когда снова открыла глаза, из костей, как из адской бездны, хлынула тьма.
Не потоком сплошным, но клочьями. Тенями размытыми, что покружили под потолком, поскребли балки черными когтями и прочь ринулись прямо сквозь стены.
Она снова задергалась, привстать попыталась, но только и сумела локтями в лестницу упереться и взгромоздиться на первую ступень.
