Не доносился от ворот гул толпы, не громыхали мастерские, не исходили паром и жаром кузни, не гудело торжище. Собаки и те не лаяли, и вообще ни один зверь дворовой не подавал голоса. Такой звенящей тишины Фира даже в навьем мороке не слыхала и, пока плелась за Наиной по вымершим улочкам, всё надеялась хоть одно лицо увидать, хоть одного человека.
И наконец увидала.
Двоих сразу, по разные стороны дороги раскинувшихся, но в этих иссушенных, облепленных серой ломкой кожей скелетах с трудом можно было узнать людей. Только одежда и выдавала мужчину и женщину.
Фира вскрикнула, вновь забилась в путах, в землю пятками упираясь, но Наина не остановилась и не оглянулась. А через несколько домов и вовсе на добрый аршин воспарила и так и летела дальше по воздуху, не давая натянутой верви ослабнуть.
Куда стремится она, без слов было ясно.
К детинцу, над которым клубилась тьма. К сердцу Яргорода.
– Не правда ль, похорошел град, очистился? – бросила Наина с высоты.
– Эти люди тебе ничего не сделали! – закричала в ответ Фира.
– Мы же договорились уже: если миру плевать на меня, то мне – на мир.
– Так чего ж волочешь меня за собой? – Она снова попыталась вырваться, но только на колени рухнула и еле успела подняться, пока ее не потащили дальше лицом по земле. – Если виновна я в слепоте, так меня и убей, а других не трогай!
– О, ты виновна. Вы все виновны. – Наина рассмеялась и махнула рукой еще на одно иссушенное мертвое тело, на бочке с водой повисшее. – Но, в отличие от этого рупоса, ты мне еще нужна.
– Зачем?
– Да ладно, разве ж плохо мы поболтали в пути, пока княжну разыскивали? Неужто не терпится разорвать эту дружбу?
– Зачем? – повторила Фира громче.
Голос дрожал и срывался, и тошнота уж в горле булькала, норовя выплеснуться.
– Не свои же силы тратить на этот сброд, – наконец ответила Наина и, через плечо короткую улыбку бросив, полетела дальше.
Фира то шла за ней, то бежала и по сторонам старалась боле не смотреть, не бередить душу, а вот внутрь себя заглядывала – чары пыталась призвать, выманить. Крепко их Наина запрятала – ни единой искорки не удавалось почувствовать, – а может, просто уж не осталось никаких чар, все по невидимой верви утекли в чужое тело.
Дорога размывалась из-за набежавших слез, расписные избы и пестрые стяги стали лишь мутными пятнами, а стук сердца в ушах напоминал о том, другом, что в подклети билось, подпитывая тьму, и заглушить его хотелось всё отчаяннее. Но даже он не помешал Фире расслышать жизнь, едва они к стене града днешнего приблизились.
Не бурную и веселую, скорее тихо вскипающую от гнева, но всё же жизнь. Голоса, глухие удары, короткие, резкие выкрики и топот ног.
Закрытые ворота Наина взмахом рук распахнула, и в тот же миг Фира не только ощутила, как что-то вырвали из ее груди, будто дыхание отняли, но и увидела ту самую вервь, что вилась вокруг, опутывая запястья и плечи к бокам прижимая, и вдаль тянулась. Сверкающая золотом, тонкая, что шелковая нить, но такая прочная…
Только веры одной могло оказаться мало…
Почти все укрылись в домах, в палаты княжьи набились, что рыба в бочку, заполонили гридницу да всякую сараюшку. Может, и впрямь верили, будто защитят стены от теней бесплотных, а может, лишь стремились оттянуть неизбежное, ведь видели, что случилось с замешкавшимися.
Как залилась тьма в их глаза, рты и уши, как прошила тела насквозь, и упали наземь уже не люди, но сухие древние останки.
Народ затих, только стучал где-то волхвов бубен, верно, к богам взывая.
Но все ж не опустели улицы детинца, высыпали на них храбры Владимира, верные воины княжичей, да его, Русланова, дружина. Все при мечах да с задранными головами, дабы не позволить боле ни одной тени спуститься в город и жизни людской испить.
Вот только битва предстояла бесконечная.
Крошилась тьма под напором железа, на куски распадалась и развеивалась по ветру, но, похоже, снова возрождалась в вышине, ибо, сколько ни сражались мужи, сколько ни махали клинками, меньше черный вихрь не становился, и отделялись от него все новые и новые тени.
А еще после всякого удара меч словно леденел и кожу жег невыносимым холодом, так что приходилось то и дело менять руку.
Руслан видел, что и другие делают так же; у одного из княжичей, что вместе с отцом за город бились, правая ладонь в какой-то миг и вовсе почернела да перестала слушаться, и он теперь левой справлялся.
Пока справлялся.
Владимира берегли, обступили кругом, не давали меч поднять, на что он гневался и все громче выкрикивал приказы.
– Вы меня еще в тереме заприте, остолопы! – гремел над головами его голос. – Чего они медлят?
Тени и впрямь все больше игрались, дразнили, а ежели спускались, то поодиночке, забавы ради, хотя явно могли единым махом весь град накрыть.
– Ждут, – пробормотал Руслан скорее себе, чем великому князю, стоявшему слишком далеко.
Но кое-кто оказался ближе и услыхал, да спросил, по плечу его хлопнув:
– Чего ждут?
Руслан вздрогнул и оглянулся.
– Куда ж без тебя…
