Яша Горлин любил, сидя на кровати и заложив руку в густые волосы, уносится в тревожный мир своих бодрых и капризно переплетающихся дум. Он умел думать одновременно о прошлом, настоящем и будущем. В волшебном зеркале его молодого воображения все -- тусклое и яркое, гнетущее и радостное -- отражалось одинаково светлыми, лучистыми образами. Не было противоречия между грезами о солнечном храме будущего и тусклой, сухой, безобразно-широкой казармой, которая его окружала. Мимо него проходили странные, чужие и угрюмые люди, тяжело ударяли сапоги, лязгали затворы винтовок; на нем был мундир с медными пуговицами -- все это было непривычно и неудобно. Но Яша не замечал этих неудобств, не думал о них. Для него, полного энергии и жажды познания, было так много неизведанных ощущений, интересных встреч и ярких впечатлений в этом новом, незнакомом ему мире.
Ему везло на службе, как и везде. Искрящийся взгляд больших ласково-серьезных глаз, быстрая и бодрая речь, благородство в манерах, в голосе, в матовой бледности лица -- все это привлекало к нему офицеров и солдат. В казарме за ним ухаживали, как за ребенком. Евреи-солдаты гордились им, образованным, любимым, богатым. Как-то само собой случилось, что его освободили от тяжелых солдатских обязанностей, от работ, караула, даже от строя. Его кровать поставили в ротной канцелярии, и солдат, служивший фельдфебелю, добровольно вызвался служить и ему. Ротный командир пригласил его репетитором к своим детям, говорил ему "вы" и распорядился, чтобы он мог беспрепятственно уходить из казармы. Ему везло. Но, избалованный с детства, он принимал все, как должное. Он не знал тревоги о завтрашнем дне. Он никогда не думал о тех мелких удобствах, из которых складывается жизнь. В его жизни все совершалось внезапно. Он привык к этому, и когда внезапно очутился в казарме, это ни на минуту не огорчило и не смутило его. Он радостно плескался в волнах новых впечатлений и был счастлив.
* * *
Однажды к Якову подошел Абрам Соловейчик и, почтительно ухмыляясь, заговорил на своем смешном полурусском языке:
-- Здравствуйте, пане Горлин! Как вы себе поживаете?
Яша крепко пожал ему руку и попросил сесть. Он любил Соловейчика. Это был степенный, аккуратный и честный юноша. В роте он был на хорошем счету, дружил с унтерами и безропотно нес все служебные обязанности. Взглянув на него в эту минуту, Горлин почему-то подумал, что знает его издавна, и, следя за своей скачущей мыслью, неожиданно спросил:
-- Скажите, Соловейчик, вы -- столяр?
Откуда вы это знаете? -- улыбаясь, ответил тот, и Яша с удовольствием подумал, что он в таких случаях почти всегда угадывает. В родном городе, на Литве, где он, полюбив бурю жизни, окунулся в водоворот рабочего движения, у него были ученики-столяры: степенные, исполнительные и уверенные в себе.
-- Пане Горлин, -- заговорил после довольно долгого молчания Абрам Соловейчик, -- у меня к вам просьба,
-- Говорите.
-- Вы знаете Шпилера? Мотль Шпилера?
-- Знаю, -- отозвался Яша, и в его воображении ожила тщедушная фигурка маленького солдатика соседней роты.
-- Плохо с ним!
Яше часто приходилось ходатайствовать перед офицерами за евреев, в чем-либо провинившихся. Он охотно брался за это.
-- Что, самовольная отлучка? -- смеясь, спросил он.
-- Что вы знаете, пане Горлин? -- заговорил Соловейчик, убедительно жестикулируя огромной, сжатой в кулак, рукой. -- Весь город кипит! Ой, этот Шпилер! Солдат это? Холера это, а не солдат! "Иолд" -- и больше ничего! Как я еврей, будь я офицером, я выгнал бы его из казармы. На что он годится? Работать не умеет и хочет быть барином! Стыд и больше ничего! -- и Соловейчик энергично сплюнул.
Яша смотрел на его большое загорелое лицо и внезапно спросил:
-- Послушайте, Соловейчик, отчего вы не поехали в Америку?
-- Я? Я везде проживу! -- отозвался тот и самоуверенно взмахнул рукой. Потом, обернувшись к Яше всей своей фигурой, он заговорил задумчиво и полутаинственно: -- Вы знаете, пане Горлин? Я таки хотел с вами говорить об Америке. Надо Шпилера отправить в Америку -- вот что!
Он сел и, положив свою мощную руку на колено Яши, медленно и обстоятельно рассказал, в чем дело.