В подвале, в котором ютилась семья Арона Флига, издавна создался своего рода клуб для евреев-солдат. От угрюмой казарменной тоски, от жути одиночества спасались в этом доме юноши, оторванные от семьи, заброшенные в огромный приморской город, далекий от Литвы. Арон Флиг, старый николаевский солдат, жил воспоминаниями о своей двадцатилетней службе, любил, становясь в воинственную позу, изображать своих давно покойных командиров, любил похвастать строгой дисциплиной николаевских времен, спорить с молодежью о преимуществах старых приемов стрельбы и шагистики и чувствовал себя хорошо только в обществе солдат. Он ступал тяжелыми и ровными шагами, грозно хмурил свои большие нависшие брови и подстригал бороду острым клином, что делало его похожим на старого угрюмого генерала, чей портрет висел над столом рядом с портретом великого филантропа Моисея Монтефиора. Его жена, Сарра, постоянно чинила солдатский мундир или готовила завтрак для солдата, назначенного в караул. Она продавала чай и молоко, -- это была ее профессия. Но ее призванием был материнский уход за своими клиентами. Не хуже любого полкового фельдфебеля она знала все караульные посты, всех офицеров полка и умела превосходно сложить шинель в наплечный крендель и подвязать котелок. Вся переписка евреев-солдат с родными проходила через ее руки. Беглецы снаряжались ею в путь. Попавшие в беду приходили к ней за помощью. Ее звали "солдатскою маткой", и самый ее говор, мягкий, певучий говор старой еврейки пестрел военными терминами и солдатскими поговорками. Старшую свою дочь, Лию, она выдала за солдата, и хотя ее зять оказался негодяем и, окончив службу, исчез, бросив молодую женщину с ребенком -- она не озлобилась против солдат и высматривала жениха для младшей дочери среди своих клиентов. Сын Арона и Сарры Миша, был музыкантом. Он играл на скрипке и служил в струнном оркестре, увеселявшем публику на еврейских свадьбах. Миша дружил с полковыми музыкантами, и, благодаря ему, наиболее частыми и желанными гостями в подвале были евреи из музыкантской команды. Они были свободнее строевых солдат и оставались здесь до глубокой ночи. Гурвич приносил свою флейту, Исаак Гольд кларнет, Миша настраивал скрипку, старый Арон становился в дирижерскую позу, и начинался концерт. В подвале делалось тихо-радостно. Исчезал холод чужбины, мрак одиночества. Не было казармы, начальства, сухого лязга ружей. Сколько было людей, все сливались в одном чувстве тихого, грустного счастья. Проносились вздохи и сдавались с музыкой, глаза заволакивались тонкой пеленой влаги. Было хорошо.
И когда в полку говорили о чайной Арона Флига, то называли этот подвал неясным, но любовным указанием: "там, где играют".
* * *
Когда Горлин вместе с Абрамом Соловейчиком появились в первой комнате подвала, Соловейчик, вместо приветствия, произнес:
-- Ну, вот, Сарра, привел вам!
На его лице было написано торжество, голос дрожал от радостного волнения, рука заискивающе-фамильярно обхватила талию Яши.
Сарра, смущенно и радостно улыбаясь, оглядывала гостя. В дверях, ведущих во вторую комнату, показалась фигура знакомого Яше музыканта, а через его плечо смотрела светлая головка девушки. Яша несколько смутился, но быстро оправился, бодро поздоровался и вслед за Соловейчиком прошел во вторую комнату.
Было воскресенье, и народу собралось более обыкновенного.
Яша не заметил, как очутился в центре компании, за большим круглым столом. Все говорили с ним, расспрашивали его.
Старый Арон, с уважением дотрагиваясь до серебряного портсигара Яши и осторожно вытягивая папиросу, говорил медленно и полутаинственно:
-- Вам, господин Горлин, вам можно было бы и не служить... Зачем это вам? Вы, ведь, такой образованный, и вам совсем не надо слышать: направо! ровняйсь! пли! Вы, слава Богу, и не бедняк -- хозяйское дитя... Зачем вам служба? Если бы еще в офицеры выслужиться -- это я понимаю! А солдат -- фи, вам это совсем не идет!
Худой и бледный солдатик, который сидел рядом с Яшей, наклонился к нему и тихо говорил:
-- А, ведь, я вас помню, господин Горлин! И как хорошо еще я помню вас, господин Горлин!.. Вы знаете?.. У портных!.. Годовщина! Ой, как хорошо вы говорили на годовщине нашего союза! Ой, как хорошо, господин Горлин! А сходки? Разве вы не приходили на наши сходки? Что вы говорите, господин Горлин! Разве я могу вас не помнить?..
Он смеялся тихим и счастливым смехом, все ниже склонялся к Яше и, внезапно возвысив голос, с каким-то радостным визгом почти выкрикнул:
-- А звали вас -- Владимир! Владимиром вас звали, господин Горлин!
Яша рассмеялся. Теплая струя счастья хлынула на душу с берегов прошлого и смешалась с радостным волнением, которое вливалось в душу всеми этими теплыми, почтительными, сумбурно переплетающимися голосами. Ему не давали сосредоточиться на одной мысли, не давали осмотреть комнату, окружающих. Пятнами, хаотичными и яркими, падали впечатления на его сознание. Говорили о нем, как будто его не было здесь. И Яше самому казалось, что он какой-то далекий, чужой, достойный восхищения.