Дана задумалась. Да, она видела этого человека впервые — но, черт побери, он был прав во всем, что говорил! А ей, Дане, не помешало бы научиться защищать себя самой… В любом случае, сначала они вернутся в лагерь, а там уже можно будет окончательно принять решение. Хотя…
Ей надоело быть обузой, вечным источником тревоги для Алекса. Сколько раз ему приходилось ее выручать? Пожалуй, теперь самое время, чтобы самой научиться защищать себя. Стать не обузой, но помощью Алексу. Этот же человек давал ей хоть призрачный, но шанс на это.
— По рукам, — Дана пожала сильную, сухую ладонь, решительно отсекая сомнения.
«Алекс… Тебе больше не придется за меня беспокоиться».
*Ундервуд — Разведка с мудаками
— Ну, заходите, — осмотрев предполагаемое укрытие, Змей кивнул нам. — Располагайтесь, будьте, как дома. Здесь нас с улицы не увидят, есть время на передышку и планирование действий.
Серые стены, пустые провалы окон и заросшие дворы — таким я увидел город Припять. Печальный дух чего-то, ушедшего безвозвратно, витал над вымершими улицами. Время здесь, казалось, застыло.
До предполагаемого укрытия добирались короткими перебежками через заросшие улицы. Странно, сектанты даже не потрудились выкосить растительность? Или просто не ожидали, что враг сможет добраться до мертвого города?
Я шагнул в темную комнату и замер на пороге. Луч фонаря скользнул по стенам, выхватывая из мрака остатки обстановки, покрытые плесенью стены, куклу на подоконнике. Я уже не раз видел это место — в своих снах. Вот только наяву оконный проем закрывали листы фанеры, старые, трухлявые, но все еще каким-то чудом не отвалившиеся.
— Я видел эту квартиру, — тихо проговорил я. — В своих снах.
Змей обернулся ко мне и улыбнулся. Впервые за все время нашего с ним знакомства это была не язвительная ухмылка, а полуулыбка, полная затаенной печали.
— Знал бы ты, как часто видел ее в своих снах я…
Мы обернулись к свободовцу, ожидая пояснения. Фонари давали недостаточно света, чтобы рассмотреть лицо сталкера, прошедшегося от стены к стене, зачем-то осторожно коснувшегося подоконника.
— Окно нам выбило местное шпаньё за два дня до аварии, — проговорил он, наконец. — Потом, когда рвануло на станции… Я тогда еще был сопляком, не понимал, что случилось — а вокруг все всполошились, сперва говорили, что станция горела, потом еще что-то… Улицы поливали… На следующий день всех вывезли из города, — фразы были рваные, чувствовалось, что Змею тяжело об этом говорить. — Новое стекло батя так и не вставил. Потом мы у родственников жили уже далеко отсюда, там жизнь по-новому потекла… Вот только незадача: я могу рвануть за Периметр к родным, могу прийти сюда — но домой уже никогда не смогу вернуться. Вот так, — он осторожно поднял куклу, проверил дозиметром и каким-то навороченным детектором и убрал в рюкзак. — Когда вырвусь на Большую Землю в следующий раз, сестре привезу, на память, хоть она тогда еще младше, чем я, была…
Я не сразу нашел, что ответить на эту исповедь. Змей стоял посреди своего брошенного, мертвого дома. Посреди своего разрушенного детства.
— Знаешь, у нас с Даной тоже почти не было нормального детства до того, как нас поместили в приемную семью, — проговорил я в пространство. — Им, в общем-то, было все равно, что мы думаем и чем занимаемся, лишь бы не голодали и не ходили в обносках. Поэтому мне приходилось заботиться о Дане. Потом мы перебрались в Нью-Йорк — а теперь город мертв. Так что мне тоже некуда возвращаться.
— Пожалуй, присоединюсь к клубу пускающих ванильные сопли, — со злой иронией в голосе встрял Меченый, — но даже если у меня есть дом, я его даже не могу вспомнить. Вся надежда, — он хмыкнул, — что только Воробью из нас в этом плане повезло.
Но молодой сталкер покачал головой:
— Я вообще детдомовский.
Мы переглянулись — и я невольно улыбнулся:
— Да, мне кажется, что мы столкнулись в этой Зоне совсем не случайно, — и добавил обыденным тоном: — Давайте, что ли, уже пожрем, а то такое впечатление, будто желудок к спине прилип.
Пока мы уныло жевали сухпайки, мои любопытство и подозрительность наконец-то достигли критической точки, и я выложил Змею все, о чем мы с Меченым говорили после стычки с сектантами — от плясок со смертью до слухов о потерянном отряде. Свободовец молчал. Долго молчал — но явно не выдумывал ответ. Все же я знал, как ведут себя люди, когда хотят солгать. Потом он заговорил — медленно, глухо, словно мысленно пребывая в ином времени:
