– Мисс Каллен, ваша мать считает, что мы ей вводим яды и хотим отравить; на самом же деле мы берем образцы жидкости из костных тканей для анализов, и, пока не будут готовы результаты, мы ничего не можем сказать с уверенностью.
– Но почему она бредит?
– При падении ваша мать сломала ребра. Случилось это, потому что ребра стали хрупкими. Я подозреваю, что у нее крошатся кости и кальций из костей попадает в кровь, а оттуда в головной мозг, что и вызывает подобные явления.
– Да, но из-за чего у нее крошатся кости?
Все головы разом повернулись к доктору; всем было интересно, как он ответит.
– Вы правда хотите знать, мисс Каллен?
– Да.
Доктор втянул щеки и произнес:
– Без результатов анализов я не могу сказать со стопроцентной уверенностью, но подозреваю, что у вашей матери серьезная стадия рака.
В глазах у меня потемнело. Я поняла, чья тень явилась мне в колодезной воде. Я поняла, что за тварюга прицепилась к Мамочке. Я поняла, почему та вдруг перестала бороться.
– Спасибо, – сказала я.
– Вы можете спрашивать меня о чем угодно, в любое время, – произнес доктор. – В любое время.
Не знаю, заметил ли он, что я смотрю на его кольцо, но только он его потрогал. Потом вытянул руки по швам, развернулся и замаршировал дальше, утягивая за собой эскорт.
Один стажер замешкался и одарил меня полуулыбкой, сопровождаемой быстрым взлетом бровей. Не знаю, что он там пытался выразить: то ли сочувствие, то ли что аудиенция закончена, – но я ему ответила недвусмысленным взглядом: проваливай к черту. Что он и сделал, ведь нужно было догонять процессию, давно покинувшую палату номер двенадцать. А я вернулась к Мамочке.
– Он что-нибудь путное сказал? – спросила она.
– Нет, Мамочка.
Покинув больницу, я добралась до А47 и встала на дороге с поднятым пальцем. Остановился мотоцикл. Только когда водитель поднял шлем, я поняла, что это Артур.
– Осока, – завопил он, – какое совпадение!
– Да уж, – мрачно отозвалась я.
– Садись.
Не могу сказать, что мне хотелось. В смысле прокатиться на мотоцикле. Тяжелая машина, замызганная и забрызганная везде, кроме отполированных до блеска хромовых деталей и значка на топливном баке с надписью «Триумф». Почувствовав мои сомнения, Артур сказал:
– Постой.
Он перекинул длинную ногу через сиденье, слез с мотоцикла и подошел к машине сзади. Там у него имелся багажник; открыв его, он вытащил такую же, как у него, черную кожаную куртку и запасной шлем. Все это богатство он протянул мне:
– Бери.
По-прежнему не горя желанием кататься, я все-таки взяла протянутую куртку. Сзади на ней было что-то нарисовано. Идущая дугой готическая надпись гласила: «Мотоциклетный клуб Ратэ», а ниже красовался череп в шлеме. Брезгливо приподняв куртку кончиками пальцев, я заявила:
– Я это не надену.
– Почему?
– А почему на твоей куртке нет идиотского черепа?
– Я больше не состою в этом клубе. Но ведь тебе без разницы.
– Что за Ратэ?
– Это еще от римлян. Римское название Лестера. Так ты садишься или нет?
– Я это не надену. Я только из больницы. Думаешь, нормально возвращаться из больницы с черепом на спине? По-моему, нет.
У Артура отвисла челюсть. Он посмотрел с тоской на дорогу, будто жалея, что все это затеял.
– Ладно, бери мою, а я надену эту.
В итоге я подумала, что веду себя как дура, и снизошла до куртки с мертвой головой. Артур сказал, что в шлеме каталась его бывшая девушка. Мне он пришелся впору. Я выразила опасение, что упаду, на что он предложил мне держаться за него. Я так и сделала. И мы помчались по трассе А47 – так быстро, что у меня из глаз от ветра брызнули слезы; так быстро, что я подумала: наверное, это похоже на полет. Я обхватила Артура и наслаждалась запахом бензина, масла, ароматом его теплой кожи. Я так в него вцепилась, что, когда мы притормозили у моего дома, ему пришлось высвобождаться из моих объятий. Когда он помогал мне слезть, у меня подкашивались ноги. Не передать, какого страху я натерпелась. Я побрела домой, не сказав ему ни слова благодарности.
– Осока, – закричал Артур, – куртку верни! И шлем.
Я обернулась, сняла куртку. Череп оскалился. Сняв шлем, почувствовала, как больно в том месте, где заколки впивались в голову, когда я прижималась к Артуру. Пот тек с меня ручьем. Все так же молча я отдала экипировку Артуру.
– Осока, ты в порядке?
– Мм, – промычала я, качая головой. – Мм.
Дома я залпом осушила два огроменных стакана воды.
Те дни запомнились мне бесконечной чередой перемещений до больницы и обратно; дни с вечерами, разложенные веером, как карточная колода, – такие одинаковые, что их, оглядываясь назад, не различить. Единственными вехами того периода являлись мои поездки в Лестер и обратно. Частенько меня подбрасывал Артур, и каждый раз будто по случайному стечению обстоятельств. Слезая с мотоцикла у больницы, я выглядела так, будто мной пальнули из цирковой пушки. Пока я навещала Мамочку, он, несмотря на все мои протесты, околачивался где-то неподалеку, чтобы потом забрать меня и снова запустить ракетой в космос.
