Он тихо постучался в приоткрытую дверь. Я в это время разливала по бутылкам прошлогоднюю бузинную настойку.
– Осока, ну у тебя и постирушек.
– Хватает, – сказала я и вытерла руки о передник.
Билл отказался от чая, положил фуражку на стол.
– Что ты задумала, Осока?
– Я – задумала?
– Да, задумала. Ходила в большой дом, верно?
– Не стану отрицать.
– Угрожала лорду Стоуксу раскрытием какой-то информации.
– Неправда.
– Прекрати, – резко оборвал он меня. Лицо его ожесточилось. – Кончай уже, Осока. Все очень серьезно. Речь о шантаже. Знаешь, что это слово означает?
Я кивнула.
– Нельзя угрожать людям. Это серьезное уголовное преступление.
– А если эти люди преступили закон? Почему им можно все? Почему им можно запросто, имея семью, якшаться с девушками, а потом откупаться от них нелегальными абортами, и все шито-крыто? Конечно, потом они топают ногами, бьют себя в грудь и кричат: закон, закон. И что ты с ними сделаешь? Ты их…
– Осока…
– …посадишь в тюрьму за то, что они оплатили нелегальные аборты? Нет, ты их отпустишь, а накажешь тех, кто делает аборты, а вовсе не тех, кто за них платит, и если ты так сделаешь, то станешь таким же, как они, а может, даже хуже, потому что пляшешь под дудку этих гадов. Выходит, вот для чего нужна полиция – надрываться за интересы тех, кто наверху?
– Остановись, Осока.
– Ты не ответил.
– Теперь послушай. Я всегда испытывал к тебе слабость, но теперь мое терпение лопнуло. Я ведь знал, что случившееся на ферме Крокера – твоих рук дело. Но не дал ему ход, верно? А теперь все. Нет у меня больше такой возможности. Я только одно тебе скажу про этого хренова аристократишку из поместья: возможно, он похож на идиота, возможно, он даже идиот. Но у него есть власть. Поэтому если он скажет, чтобы я призвал тебя к ответу, я призову, и поминай как звали.
– А он уже сказал тебе призвать меня к ответу?
– Еще не решил.
– Значит, боится рисковать.
Билл встал, чудовищно долго и неловко напяливал фуражку, незнамо зачем.
– Осока, тебе этого не осилить. А помогать я больше не могу. Пора спросить себя: так ли тебе нужно оставаться в нашей деревне теперь, когда Мамочки не стало?
– Что ты такое говоришь?
– Что думаю.
– Билл, ты не коп, ты постовой какой-то.
Он непонимающе покачал головой. И удалился, меряя большими шагами дорожку моего маленького сада. Я наблюдала за ним из-за развешанного белья. Как он заводит мотор, как смотрит в зеркало и выезжает на дорогу.
Тот день был, видно, создан для мужчин. Третьим явился Уильям с кислой миной. Он был при галстуке, в белой рубашке, темном костюме, а из кармана жилета свисала золотая цепочка от часов. Ботинки были надраены до блеска.
– С чего такое хмурое лицо? – спросил он, наткнувшись на меня в саду.
– О вас я могу сказать то же самое.
– Я хмурый всегда. Такое у меня кредо. Теперь гони свое оправдание.
Он сообщил, что был по делу в Кивелле, но по какому – не сказал. Белье, развешанное на веревках, высохло, вот я и предложила:
– Ну, раз пришли, хотя бы помогите. Белье вот сложить.
Он ухмыльнулся и даже взялся за углы простыни, которую я ему всучила.
– Вот это я понимаю – чувствуются Мамочкины нотки.
– Уильям, зачем вы пришли?
– Хочу разобраться, что за дурацкая кошка пробежала между тобой и Джудит.
– Я злюсь, потому что она встала на чужую сторону. Не на мою. Пусть теперь общается с грязнулями.
– Джудит может угодить в список девяносто девять. Знаешь, что это? Это такой список от Министерства образования и науки, куда вносят учителей с судимостями и тех, кого подозревают в совершении серьезных аморальных проступков.
– Серьезных – чего?..
– Аморальных проступков. Растлителей малолетних, наркоманов, такого рода личностей. Кто-то из школы доложил, что видел, как она разговаривала или «общалась» с наркоманами. Кто ее видел и почему он счел столь важным сообщить об этом в Министерство образования и науки, я не в курсе. Но от работы ее могут отстранить в любой момент.
– Ко мне это какое имеет отношение?
– С тобой ей тоже не рекомендовали видеться.
У меня даже простыня из рук выпала. И прямо в грязь.
– Что?!
– То, что слышала. Поэтому ты ей окажешь большую любезность, если и впредь будешь держаться от нее подальше. Но я-то знаю Джудит. Она, если решила что-то сделать или кого-то увидеть, так ее ничто не остановит. Зато она хотя бы представляет, кто ее друзья.
– Она мне не друг.
Уильям почесал под носом:
– Джудит тебе не верит, потому что у Чеза не встает – во всяком случае на нее. У нее от меня нет секретов. Никаких. Как я уже сказал, она хотя бы знает, кто ее друзья. Ты можешь похвастаться тем же?
Я посмотрела на белье, такое хлесткое и хрусткое, отбеленное и высушенное на солнце. Со злости ринулась на него, запутываясь в простынях, и потащила за собой все, что было на веревке, утягивая столько, сколько могла, и сбрасывая все на влажную землю рядом с колонкой. Я с визгом пинала белое белье. Я с воем упала на колени и принялась втирать красивые, чистые простыни в грязь, пока они не стали черными и гадкими. Потом с рычанием принялась их рвать. Они не рвались. Тогда я зарыдала и рухнула на груду перепачканного белья.
