Белая рубашка Догоды, та самая, что наколдовала ему Морена, заменяла им простыню и приятно ласкала обнажённое тело Лёли. Она хотела бы не смотреть не Догоду, чтобы меньше плакать о нём в разлуке, но не могла перестать любоваться им. Не потому, что тело его ослепляло красотой небывалой — нет, он всё ещё был слишком худ после пятилетнего заточения и всё ещё немного по-мальчишечьи нескладен — но Лёля любила каждую его пядь. Просто любила, как что-то своё, родное, что-то, что из целого мира она выбрала любить.
— Неужто я теперь тобой каждую ночь наслаждаться смогу? — Догода провёл кончиками пальцев по шее Лёли, а она ответила лишь молчаливой улыбкой. — А это что? — Он обхватил монетку Мокоши, которую Лёля оставила на себе, даже избавившись от остальной одежды.
— Мой оберег, — Лёля задумалась, вспоминая встречу с верховной богиней. — Благословение Мокоши Великой. Она мне его дала, чтобы я тебя отыскала и не пропала в пути.
— Как так? — Догода заинтересовано потёр выпуклый рисунок непонятных рун, покрывавший монетку. — Путеводная она, что ли?
— Нет, скорее, защитная. Если бы мне грозила смерть, за эту монету я жизнь себе купить смогла бы. Славно, что не пригодилась она. Даже Мокошь о тебе волновалась, а ты заладил: «В Нави останусь, в Явь не вернусь, без меня уходите», — пожурила Лёля возлюбленного. — У тебя в Яви знаешь сколько работы? Вот что хочешь делай, а чтобы к следующей жатве землю обогрел!
— Буду стараться, царица моя, — Догода шутливо склонил голову в поклоне. — Какая строгая невеста мне досталась. Хотя теперь жена уже. Погоди-ка…
Он перевернулся на живот и принялся обрывать ближайшие травинки. Лёля наблюдала за его движениями и за тем, как колышатся длинные волосы, вздымающиеся над ушами. Грустно было осознавать, что когда-нибудь в объятиях Догоды будет греться другая богиня. Или девушка из земных, судя по всему, для Стрибожьих внуков нет ничего зазорного в том, чтобы разбавлять явьскую кровь своим семенем. Хотя чему удивляться, они же боги Яви, больше других богов по образу жизни и повадкам на людей похожие.
— Вот, знаком этим хочу тебя пред Родом Всемогущим женой своей назвать.
Леля не сразу заметила в темноте, что Догода протягивает ей сплетённое из травы колечко. Усмехнувшись, она надела на палец символ своего короткого супружества. Оно закончится так же быстро, как завянет эта трава, обвивающая её палец. Уже через полночи она спутницей жизни Кощея станет — его ключом к равноправию с Чернобогом, к поддержке Сварога, да и просто утехой в его одиночестве.
— Раз так, тогда и ты знак моей любви прими. — Лёля не придумала ничего более достойного её чувств, чем своё единственное украшение. Она расстегнула цепочку, и лёгкая монетка скользнула в её ладонь. — Нет у меня кольца обручального, потому отдаю тебе самое ценное, что имею. Ты… — она вздрогнула, и голос неприятно осип, — что бы ни случилось, если вдруг подумаешь, что не люблю я тебя, посмотри на эту монету.
— Не могу я такую драгоценность себе присвоить! — возмущённо возразил Догода. — И отчего бы мне в любви твоей сомневаться?
— Не спорь, пожалуйста! — Лёля оборвала его поцелуем, в то же время застегнув свой подарок на шее Догоды.
Как жаль, что больше не доведётся ей кожи его горячей коснуться! Не увидит она пору его расцвета, пору могущества, после которой бог уже не меняется, а вечно существует в том облике, что назначил ему Род. А коли увидит, так с Кощеем под руку она стоять будет и вид сделает, что не узнаёт того, кем сердце полнится. Пусть монета мудрой матушки Мокоши его сохранит. А ей свою жизнь продлевать незачем.
— Давай и мы поспим, — разорвав поцелуй, она всем телом своим нагим прижалась к Догоде, чувствуя озноб даже среди жаркой ночи. Счёт шёл уже не на часы, а на минуты. Лишь только уснёт он — и они расстанутся навсегда. А чтобы дольше проспал Догода, не проснулся, лишённый её тепла, Лёля тихо колыбельную завела и в сознание бога южного ветра проникла, погрузившись в облако его чистой, беззаветной любви.
Широко распахнутые врата зияли медвежьим зевом. Оранжевые звёзды Нави только-только ярче светить стали, что по здешним меркам означало начало нового дня, а её уже ждали. Лёля шла всю ночь, сбила ноги в кровь, но всё равно боялась войти в чужую крепость, сулящую отдых от суровой дороги. Лучше бы она и дальше шла через обжигающий песок, попадающий в обувь, через колючки, цепляющие подол, через тьму, пугающую выдуманными образами. Шла бы себе и шла, пока не упала без сил, чтобы уже не подняться.
Она издали увидела высокий частокол, увенчанный острозаточенными навершиями брёвен. Лёля совсем не знала Кощея, но по тем скудным сведениям, изредка до неё доходящим, она поняла, что он при Чернобоге служил кем-то вроде воеводы. Удобно устроился, собирая войско из павших в войнах солдат, чтобы потом обратить их против своего господина. И всё же, Лёля ненависти к Кощею не чувствовала. Он был ей безразличен, и это, пожалуй, пугало её больше всего.
