На поляне собралось все племя от мала до велика, молча встречая пару каннов: одного — совсем молодого, другого — очень старого. Многие ни разу не видели старого канна, зная о нем только из рассказов. Махнув Хэрну в сторону небольшой скамьи с левой стороны, он медленно побрел к противоположной скамье, на которой сидел могучий воин. Ни с кем не здороваясь, не взглянув на вождя и членов совета, что расположились рядом, старец подошел к воину и, вперив в него взгляд, молчал. И молчали все на поляне поединков, даже маленькие дети не верещали, капризничая, как обычно.
— Здравствуй, Ванн, мой лучший ученик, — наконец сказал старик.
— Долгих лет тебе, наставник!
— Зачем ты ввязался в это тухлое дело, неужто и ты продался этим дельцам?
Лицо воина пошло пятнами, он молча раскрывал рот, как рыба, но ни слова так и не произнес.
— Я подошел к тебе, чтобы предупредить: совершишь сделку со своей совестью — с площадки живым не выйдешь; над моим правнуком — длань богов, кто вы все такие, чтобы перечить им? Они один раз уже сказали свое слово.
В полнейшей тишине его речь доносилась до всех, кто находился на поляне. Дед повернул голову к возвышению с местами для почетных гостей, где важно сидели шаман и вождь соседнего племени. Старик криво усмехнулся:
— Вот уж кого не ожидал увидеть, так это тебя, Зой: ты все та же старая калоша!
И, больше даже не взглянув на стоящих вокруг старейшин племени и ставшего очень задумчивым воина, дед поплелся к шаману. Тот встал, спустился с возвышения и маленькими быстрыми шагами устремился ему навстречу. Они обнялись почти на середине поляны, нисколько не стесняясь и не обращая внимания на ошалевших зрителей. О чем-то шушукаясь, смеясь, они так и стояли, занимая все внимание аудитории. Хэрн тоже был удивлен: ведь дед практически ни с кем не общался, а тут — просто день встреч!
Между тем в рядах противника наметился разлад: воин что-то громко кричал старейшинам и вождю племени прямо в лицо, потом махнул рукой и, пройдя через всю поляну, остановился перед Хэрном.
— Прости меня, брат: я поступил не по совести, польстившись на предложения старейшин. Прими в дар и не держи зла… — С этими словами он вложил в руку ничего не понимающего Хэрна кулон и, довольный собой, повернулся, отвесил поклон паре беседующих стариков и ушел прочь.
В общем, поединок не состоялся. Никто не захотел выходить на бой. Дед забрал с собой внука. А через неделю Хэрн и вовсе покинул родные берега и отправился в путешествие по миру сроком в сотню лет. Уже на второй год попал в рабство и вот только сейчас освободился.
Я спросил, как он жил все это время. Он пожал плечами: «Не знаю». Оказывается, ошейник Резы полностью лишает жертву воли. Разумный живет, как домашняя скотина. Он ничего не хочет, кроме корма, он никого не знает, кроме хозяина, и жизнь только до ошейника помнит, и то смутно.
— Ты из прошлой жизни что-нибудь помнишь? — спросил я его после долгого обдумывания одной мысли. — Ты знаешь, как устроен мир, кто где правит, что вообще происходит в мире?
— Обрывками… но я надеюсь, что память вернется и я вспомню, чем владел ранее. А вот что сейчас творится вокруг, я не знаю. Ведь ошейник Резы у меня был адаптирован для магов, позволяя хоть немного походить на разумного, поэтому я и знаю, сколько мне лет: у прошлого хозяина я отвечал за сад, а там без магии никак. Но своей книги у меня нет… — Он чуть не плакал, вот-вот разревется.
Я поднялся и налил нам еще настойки на ягодах, а она прекрасно поднимала настроение и тонус. Хэрн немного успокоился.
— А вот скажи, Хэрн, какие языки ты знаешь? Я хотел бы у тебя научиться разговаривать на местном диалекте.
— Я, господин, знаю пять языков! Первый — язык каннов, он очень старый и очень красивый, вобравший в себя все лучшее из оставшегося от древних; еще я владею общим языком — он простой, позволяющий общаться между собой любым индивидуумам, но считается языком плебеев; третий язык, что преподал мне в свое время мой великий учитель, — язык жестов, позволяющий разговаривать тогда, когда нельзя говорить вслух; еще один язык — общеимперский, на нем говорят в империи Синг, в которой мы имеем несчастье сейчас находиться, и пятый — музыкальный, прекрасный язык эльфов: он изумителен по звучанию и услаждает слух, на нем говорят благородные во дворцах и влюбленные во всем мире, это язык поэм и баллад…
Блин, на поэта нарвался… Но потом поразмыслил… да он просто соскучился по нормальному общению. Каково сто лет ощущать себя животным, простой домашней скотиной?.. Кошмар!
— Хэрн, сможешь меня научить какому-нибудь языку? — спросил я с надеждой в голосе.
