Сунув ноги в тапочки, захваченные в доме гостеприимных Хени и Дибо, я плотнее запахнул вновь накинутый тулуп и, открыв дверь, из-за чего в дом тут же пахнуло морозом и метель кинула порцию колючего снега, вышел на веранду. Набрал охапку дров, кстати, поленница-то сильно уменьшилась, занёс в дом и осторожно положил перед печкой. Отряхнул мокрые после растаявшего снега руки, открыл печную задвижку и, запихав в печь несколько разрезанных ещё до снегопадов сучьев, бросил туда шарик пирокинеза. Дрова тут же вспыхнули и огонь, разгораясь, загудел, время от времени умолкая, когда ветер задувал в трубу.
Скинул тулуп и тапки и, ёжась от холода, быстро нырнул в уютное тепло под бочок к Эльфи. Повозился, согреваясь и устраиваясь поудобнее, повернувшись к Эльфи спиной, лицом к посапывающему Венику. Полежал, стараясь не спать. Дрова в печи сильно трещали — к сильным морозам. Чуть попахивало смолистым дымком. Уютно. Я вздохнул. За спиной тихо.
Эмпатии по-прежнему нет. Да и чёрт с ней. Вот бы телекинез вернулся и телепортация осталась. С другой сторòны, и с одной телепортацией можно жить — размышлял я. В чём-то даже лучше. Не придётся так долго в город мотаться. Раз и там. Да, в город. Оле надо ещё что-то показать из того, что знаю и умею… Убаюканный неспешными мыслями мозг начал засыпать. Но тут Эльфи, всё это время лежавший тихо, вплотную придвинулся и, дыша мне между лопаток, поцеловал меня в спину.
— Оме…, - едва слышно в нос сказал омега припухшими губами. Шмыгнул. Выдохнул ртом.
— Что оме? Что оме? — начал бурчать я, сбрасывая дремоту, — Я ему, Эльфи то, Эльфи сё… Попку помою. Курочки лучший кусок своими руками в рот… Утром личико умою… Обую, одену… Жизнь свою на него потрачу… хочешь год… хочешь два (это я про демона, если что)… Всё для него… А он… Нате вам, оме, кушайте, не обляпайтесь, — рассуждал я, будто бы серьёзно.
Эльфи прижался ко мне, что есть силы обняв меня сзади ледяными руками и ногами.
— Пусти, — попытался я вырваться.
Хватка омеги не ослабевала.
— Пусти, говорю, дрова прогорают, — я начал вставать, таща не отпускавшего меня омегу за собой.
Наконец, тоненькие ручки Эльфи разжались и я смог нормально встать.
«Зачем вы так с ним, мой господин Макс?» — задал вопрос Улька.
Я вздохнул.
«Не знаю»
Наклонившись, я закинул в печь ещё одну порцию дров. Сел на топчан и Эльфи, судорожно дыша, тут же обнял меня, прижавшись щекой к спине.
— Замёрзнешь, — тихо сказал я, — ляг. Руку разбередишь.
Эльфи не отрываясь от меня молча помотал головой. Так мы и сидели пока печь не протопилась.
— Да…, - выдохнул я, — теперь всё только ручками…
Эльфи окончательно окоченел, его кожа покрылась здоровенными мурашками, но отпускать меня он не хотел. Дрова прогорели. Осторожно отцепив омегу, я встал, закрыл задвижку, вернулся на топчан, подтянул ноги и сел по-турецки. Эльфи опять вцепился в меня. Нащупав одеяло, я, завернувшись в него, накрыл омегу и себя. За спиной стало мокро. Эльфи беззвучно рыдал, вжимаясь в мою спину сильнее и сильнее.
— Перестань, — сказал я, примиряясь и с собой и с омегой, — Хватит. Ну.
В отсутствие эмпатии я опасался корректировать чувства омеги. Хотя такую мысль признал продуктивной. Но на будущее.
Закинув руку за спину я нашарил Эльфи и погладил где пришлось. Пришлось на едва отогревшийся тощий бочок с проступающими рёбрышками.
— Ну, вот, все волосы мне промочил, — я недовольно попытался повращать головой, не вышло — волосы были прижаты Эльфи.
— Теперь сушить их нечем будет. И причёсывать придётся руками. Всё, Эльфи перестань, а то некрасивым будешь, — я покачал телом, тормоша омегу.
— Да, оме, — выдохнул он ртом, нос был забит, — всё, всё, я перестал.
Прогревшаяся печь излучала блаженное тепло. Венику стало жарко и он недовольно зачмокал во сне. Не спуская ног на пол, сидя, я повернулся на топчане к ребёнку и чуть распеленал его. Эльфи, пока я поворачивался, ослабил свою хватку и, когда я повернулся, омега оказался у меня на коленях. Раскрытый младенец успокоился и сыто спал. Эльфи попытался забраться по мне к моему лицу, но я остановил его порыв и уложил его к себе на колени. Сжавшийся в комочек омега лежал на боку на топчане, а его голова была у меня на коленях. Моя спина и тело омеги были укрыты одеялом — получился своеобразный шалаш. Осторожно дотрòнувшись рукой до головы Эльфи, я погладил его по волосам.
— Один ты у меня остался…, - тихо проговорил я, вспомнив погибших омег и не прерывая своего занятия.
Эльфи молчал, лежа на моей ноге и едва слышно дыша ртом.
Наступил один из тех моментов в жизни, когда всё вокруг: и наш небольшой, с особым запахом дерева, домик; и тёплая, недавно протопленная печка; и вой метели за окном, горстями мечущей снег в окна; и покой, который наступает после, хоть и небольшого, выяснения отношений; и ощущение тепла и близости, от нахождения рядом в каком-то смысле близкого (наверное, про Эльфи можно так сказать) человека, запоминаются, врезаются в память и только потом, по прошествии времени, начинаешь понимать, что вот тогда ты и был счастлив. Понимание это, почему-то всегда приходит потом.