Джис, младший из трёх супругов наместника (это его я видел на балконе во время казни Герхарда Одноглазого) в лёгкой серебристой норковой шубке на голое тело, с высоким хвостом чёрных тяжёлых густых блестящих волос, с глазами, затенёнными мохнатыми ресницами и искусно подведёнными почти до висков, с бутоном алой помады губ, в чёрных до локтя перчатках, туго обтягивающих изящные ладошки с длинными пальцами, в диковинных чёрных сетчатых чулках и с невиданными острòносыми туфлями на высоченном каблуке, походкой от бедра, кокетливо поводя плечами и звучно цокая по деревянному полу, медленно шёл к сидевшему на стуле с широко разведёнными бёдрами в одних исподних кальсонах обалдевшему Хайнцу…
Так то, конечно, он раньше видел Джиса и не раз. По службе. Но никак не мог предположить, что тот может так одеваться, а тем более…
Джис остановился в шаге от капрала, отвёл длинную полу шубки в сторòну и, выпятив бедро, упёрся пальчиками в бок, демонстрируя безупречное обнажённое тело с острыми возбуждёнными сосками плоской груди. Глаза омеги лукаво прищурились, горло Хайнца пересохло, он с трудом сглотнул ставшую вдруг густой и тягучей слюну. В подштанниках стало тесно. Здоровенный альфовский член просился наружу.
Джис, видя состояние альфы, картинно мотнув хвостом волос и выдохнув, вскинул глаза вверх. Красуясь, сделал ещё шаг к Шиллеру, изящно согнувшись, приблизил лицо… И вдруг, неведомым образом, подштанников на Хайнце не стало. Возликовавший член, вырвался на свободу и звонко шлёпнул по подтянутому животу альфы, достав до пупка и даже выше. Хозяин безрассудного органа скосил глаза вниз и увидел, как предательское орудие пульсирует от напряжения. Хайнц хотел поднять руки, стыдливо закрыться и не мог — они плетями висели вдоль тела.
Омега приблизился ещё, резко откинув обе полы шубки в сторòны, наклонившись, быстро поставил блестящий лаком острый носок туфли прямо на сиденье стула, между ног дёрнувшегося от неожиданности Шиллера, в опасной близости от его бодро торчащего члена. Соблазнительное острое колено, обтянутое сетчатым чулком оказалось чуть ниже подбородка альфы. В ушках омеги блеснули гвоздики крупных бриллиантов.
— О-оме Джис?.. — с трудом выдохнул наконец Шиллер, сглотнув пересохшим горлом.
Левой рукой Джис взял Хайнца за подбородок, чуть приподнял, потянул к себе… Запахло иланг-илангом, корицей и чуть-чуть горьковатым табаком. Хайнц, ожидая поцелуя, вытянул губы, прикрыл глаза. Но… ничего не последовало.
В свободной руке Джиса склонившегося над Хайнцем вдруг неведомо откуда оказалась тонкая длинная чёрная палочка, на её конце тлела, исходя ароматным дымом, белая бумажная гильза. Омега медленно обхватил полными губами порочно-красного рта черную палочку, сексуально втянув щёки, затянулся и, приблизившись, выдохнул душистый дым в лицо Шиллеру:
— Это я… Ты что-то хотел, мальчик?..
Голова Хайнца от близости вызывающе красивого омеги, от его одуряющего запаха, от дыма тлеющей бумажной палочки кружилась, в глазах плыло… Взгляд несчастного едва мог сосредоточиться на алых губах омеги… Губы Джиса, открывая белоснежные ровные зубки, изогнулись в улыбке, невесомо чмокнули воздух перед самым лицом Шиллера, а тот, как заворожённый не мог оторвать от них взгляда…
Оно как-то так… Да… Но расстояние…
Дитрич сидел на пятках между моих ног и искал, ждал, ловил на моём лице одни ему ведомые признаки желания. Голова его стремительно переполнялась краснотой, в эмоциях мелькало ожидание и предвкушение. Он ведь ждал, надеялся, учился — Зензи ему столько рассказывал. И сейчас он в каких-то полутора ладонях от притягательного члена Господина. А с каким бы наслаждением он принял его в себя, нет сначала, конечно, ртом. Почувствовать горячую упругую силу на губах и языке… упереть головку в нёбо, протолкнуть её дальше — в гортань и туго обхватить горлом, подав назад, целовать, осторожно двигать вперёд и назад нежную кожу… сдвинув к промежности, обнажать налитую багровую головку, слизывать вдоль уздечки солоноватую каплю тягучего преякулята. Снова потянув на себя кожу, закрыть горячую головку и целовать теперь уже снаружи, а затем осторожно просунув язычок между кожей крайней плоти и головки, круговыми движениями доставлять Господину удовольствие… Только от предвкушения того, что он, Дитрич, хотел бы сделать языком с членом Господина, омега весть промок. Между ягодиц было мокро, смазка щедрыми каплями стекала вниз — на тонкие щиколотки ног, на белый густой мех зверя.
«Сегодня последний раз!» — прозвучало в голове омеги. «Моё время здесь истекает!» — раскололись небеса громом приговора. Смертельного, не подлежащего обжалованию приговора. Острые, режущие плоть и сознание, осколки небес сыпались и сыпались на сжавшегося омегу разрывая его разум, кромсая в кровоточащие ошмётки личность…
Нет! Нет! Господин мой, нет! Дитрич припал к моему лобку, касаясь подбородком спокойного (команды стоять ведь не было) члена. Рыдания враз потерявшего цель и смысл существования омеги донеслись до меня.