А Лисбет… я прижимаю его к себе, положив безвольное тельце на руку, как ребёнка. Рот его полуоткрыт, глаза едва реагируют из под длиннющих полуприкрытых ресниц на движение — я приникаю к самому его лицу, будто ища в нём чего-то… Поцеловать? Стоит ли? Именно сейчас?
— О… ом-ме…, - протянул едва слышно Лисбет, — у вас кровь…
Целитель понемногу оживает, отходит от воздействия музыки, но всё ещё в моих руках…
— Я никогда не слышал такого…, - шепчет Лисбет, пошевелившись у меня на коленях, садится, прикрывает глаза ладонями, едва покачиваясь, снова шепчет, — я никогда не слышал… такого… оме-е…, слышите? Никогда… Это… это…, - его прорывает, эмоции просят, требуют выхода, он пытается вскочить и я его удерживаю — Лисбет нетвёрдо стоит на ногах.
Но вот он, наконец, вскочил, пошатнулся, сделав пару шагов, рухнул в свободное кресло и, закрыв лицо руками, зарыдал в голос…
Помузицировали…
— Оме, — шепчу я, — простите меня… я не хотел…
«Это ты ещё романс Свиридова из «Метели» не слышал» — просыпается во мне постоянно бодрствующий кто-то. Да-да, сравнимая по воздействию вещь…
— Нет, оме! — Лисбет срывается с кресла, — Нет! Это вы… меня простите!
Целитель каким-то образом оказывается передо мной, сидящем на стуле, на коленях, с задранным ко мне, залитым слезами лицом:
— Оме! — Лисбет, не осознавая себя, судорожно пытается целовать мне руки, — Оме! Так не бывает, оме!..
Лисбет впервые в жизни пережил катарсис. А для эмоционального существа, живущего и воспринимающего мир через чувства — хоть он и целитель, это… Это что-то такое, что оказывает такое воздействие на сознание и подсознание, что… Вот возьми я сейчас и вколоти в его раскрытое сознание любую установку, да хоть Схолу взорвать, и он выполнит, а я займу его голове место идола, которому надо поклоняться. Но не буду я этого делать…
— Оме, — шепчу я прямо в мокрое от слёз лицо, удерживаемое мной в ладонях, — оме… перестаньте…
Целую истощённого эмоциональным всплеском целителя в лоб… Ох, оме, оме…
Гулкий бесконечный длинный зал с высоченными полупрозрачными куполами витражных потолков, полированый камень наборной мозаики пола. Иду не торопясь, как проглотивши лом, в двух шагах позади за левым плечом — Эльфи. Череда арочных окон, высоких, под стать потолкам. Цветные стёклышки оконных витражей кладут на пол разноцветные тени… Зал бесконечен. Дальняя стена его теряется далеко-далеко…
Огромный круглый стол зеркально полированного палисандра метров десяти в диаметре… Зачем им такой? Только представить, как с его середины пыль вытереть, страшно.
— Приветствую Вас, Ваша Светлость…
— Оме, к вам пришли, — в подвал заглянул Аделька.
Стряхнув с себя древесную пыль и опилки, я подобрал на сколоченном на скорую руку верстаке очки и вышел. Кто бы это?
Осветительный шарик вылетел за мной, погружая пропахшую сандалом и клеем глубину подвала в темноту.
Лизелот. Растрёпанный, смущённый и какой-то потерянный.
— Ваша Светлость, прошу вас, помогите, — мы сидели на скамейке в нашем дворике, — оме Лисбет… он после того… той музыки… которую вы нам… мы услышали… Он с тех пор и с постели не встаёт. Оме Лени приходил, смотрел… Здоров он… организм здоров… А оме Лисбет… лежит. Помогите, оме! Я уже всех, кого смог обежал…
Охо-хо-хо… Что там с Лисбетом такое случилось-то?
Ухватив Лизелота за плечо телепортировался к калитке домика целителя.
В спальне со светлыми обоями полумрак — шторы на окнах задёрнуты, Лисбет с головой накрыт одеялом — и как это ему не жарко?
Отпустив Лизелота ещё в прихожей, придвигаю стул и сажусь рядом с кроватью.
— Лизонька, ты мне попить принёс? — из под одеяла раздался слабый голосок омеги.
Молчу.
Лисбет не слыша отклика, но чувствуя, что рядом кто-то есть, выглянул из под одеяла.
— Вставайте, граф, нас ждут великие дела, — негромко говорю, присев рядом на поддёрнутый телекинезом стул и оглаживая растрёпанные волосы омеги.
— Ой, — пискнул Лисбет, затискиваясь глубже в постель и снова накрываясь с головой.
— Оме, зачем вы нас так пугаете, — говорю прòникновенно, играя на чувстве долга целителя, — на Лизелоте лица нет. Он весь город обежал. Меня разыскивал…
В постели тихо.
Осторожно отгибаю одеяло вниз, к ногам.
Оме Лисбет, в тонкой фланелевой пижамке, с закруглёнными кончиками воротничка обшитого цветной тесьмой, разрисованной какими-то котиками и погремушками — вот бы Венику таких пелёнок надыбать где — с прижатыми к груди кулачками и крепко зажмуренными глазами лежит на спине ни жив ни мёртв…
Вот ведь, детство какое, право… И это один из лучших целителей города!
Нет так дело не пойдёт! Приподняв омегу, сажаю его в постели. Вот так…
Наклонившись, вдыхаю запах омеги. Ребёнок, как есть ребёнок, даже молочком пахнет. У меня так Веник пахнет.
Лисбет, неожиданно, не открывая глаз, крепко хватает меня за шею. В ухо мне зашептали дрожащие губы:
— Оме Ульрих, вы… я… со мной что-то случилось, я… у меня в голове та музыка… Я ничего не могу с собой поделать. У меня всё из рук валится… Я заболел, да? Что это, оме? Что со мной? Оме…
Нд-а…