Предлагая ему прослушать настолько наполненное эмоциями произведение, я просто не мог предположить, что музыка так повлияет на Лисбета.
— Оме, — говорю прижавшемуся ко мне омеге, гладя его по волосам, — вы просто слишком близко приняли эту музыку к сердцу… Так нельзя… вы же целитель…
— Нет-нет, оме… я пробовал… Я много всего делал… Но музыка у меня в голове… И… я не могу больше, оме…
Ну, так… Бывает иногда такое, что привяжется какая-то мелодия и крутится в голове, выматывая и забирая силы. Тут либо пахать, так, что больше ни на что сил не останется, либо клин вышибать клином — начать гонять в голове другую мелодию. И они, как встречный пал, уничтожат друг друга.
Мелодия. Их есть у меня. Но…
Что бы такое ему рассказать, как бы подать эту мелодию? Сочинить всякое я могу в два счёта, но он ведь чувствует ложь. Хоть и будет это ложь во спасение.
Разве попробовать замешать правду (или то, что я считаю правдой) и ложь погуще? Так, чтобы они переплелись неразличимо. Конечно, привкус останется, но общее впечатление того, что я говорю правду, сохранится.
Тут ведь ещё, что важно? Важно, чтобы я сам считал правдой то, о чём говорю. Это здорово помогает вводить в заблуждение людей, искусников в том числе. Такой себе субъективный материализм должен быть — я придумываю и верю в то, что придумал — для меня это становится реальностью данной мне в ощущениях, а это, в свою очередь, убедит слушающего меня в том, что я говорю правду — ведь для меня это и будет правдой. Важно, не забыть, что объективная реальность не такова… но мы ведь, никому не скажем?
Вот если так:
— Знаете, оме, мне попадалась информация, но, возможно, я ошибаюсь, и это не так, — во как завернул — иди, разбери, правду я говорю или нет, — что если плыть всё время на запад. Плыть долго — месяц, два, три, то там, за океаном, можно найти землю…
Лисбет отпустил меня и лёг в постель, накрывшись одеялом до самого носа.
Он не чувствует лжи в моих словах! Землю ведь и правда можно найти, а можно и не найти… Хотя бы острова-то какие-нибудь должны же быть! А кто сказал, что острова это не земля?
Продолжаю:
— Была когда-то империя. Называлась она Res publica Populi Romani, — точно! Была такая. Была. Не здесь, но была. Правду говорю. А моё начало о земле на западе заставит Лисбета достороить в голове информацию о том, что эта империя существовала на западе Эльтерры.
— Общее дело народа Рима, — шёпотом переводит с латыни Лисбет, — странное название, оме Ульрих…
Молча пожимаю плечами. Вытаскиваю из под одеяла и забираю себе в руки лапку Лисбета и продолжаю, перебирая его тонкие пальчики:
— Росла и богатела эта империя за счёт завоеваний. И самым важным для неё был постоянный приток рабов, в которых обращали всех завоёванных силой оружия. Избалованные бесплатной рабочей силой и бесплатными раздачами хлеба жители её столицы — Рима, требовали от властей только одного — хлеба и зрелищ.
Участие искусников в жизни Рима обойдём — как только вякну про них, Лисбет тут же почувствует ложь. Не было в Риме искусников и у меня не будет.
— Римляне сурово и беспощадно обращались с рабами. Раб, по их законам — это не человек, а имущество не имеющее прав. Но рабов было настолько много, что почти треть всего населения Римской империи составляли рабы. Любимым развлечением римлян были бои невольников до смерти на специальных стадионах. Рабов-смертников называли гладиаторами…
Лисбет заинтересованно слушал мой рассказ. Вроде не соврал пока нигде
— И вот, случилось так, что завоевав одну из стран, захватили римские войска множество пленных. Которых обратили в рабов. Среди них был и Спартак — так звали одного из рабов. Это был сильный, умный и благородный человек. Разные люди по разному говорят о его происхождении. Кто-то говорит, что он был вождём племени, кто-то говорит, что солдатом… Говорят, что был он женат, но правда ли это? Кто знает?
— Оме, вы умеете рассказывать, — прошептал Лисбет.
В дверях, так, чтобы его не увидел оме, на стуле пристроился Лизелот. Я увидел его и махнул рукой — пусть слушает, мне не жалко.
— Тяжела и жестока судьба гладиатора. Его жизнь коротка и предназначена только для одного — умереть на горячем песке арены на потеху римской публике. Хозяева гладиаторских школ сурово и жестоко ломают людей, которые должны по их требованию выходить на бой с оружием в руках и умирать. И я не знаю, что лучше — умереть под крики и свист толпы или медленно подыхать от непосильной работы в шахте или на полях?
Вот! Вот оно! Лисбет отвлёкся, наконец от своих переживаний и не сводит с рассказчика (то есть с меня) глаз.
— Опытные ланисты — хозяева гладиаторов умеют и знают, как обращаться с вооружёнными рабами-смертниками. Кнут и пряник, а ещё надежда. Надежда выжить. Во избежание бунтов каждого из гладиаторов держат в отдельном отведённом ему каменном мешке. Там он спит, ест, отдыхает до и после боёв. Туда ему в качестве награды водят рабов-омег…
Здесь Лисбет дёрнулся. Правда же — не было в Риме рабов-омег.