Я же, снова возвращаюсь на скамью. Размышляю: вот я вернулся. Ожил. Что это было с Джолентом? Почему меня так тянет на эмоции? Точнее, на их поглощение. Я как будто питаюсь ими. Я снова изменился? Раньше я не мог воздействовать на искусников — Сила этому препятствовала. А теперь… я мог бы сделать с этим несчастным Джолентом всё, что угодно. Его память, его личность была открыта для моего воздействия. Но мне от него нужно было только одно — эмоции. Я снова вспомнил то чувство опьяняющей ненасытности, с которым мучил омегу, вызывая у него эмоции. Кто я теперь?
И вот это вот видение. 15 век. Аравия, там… Улька в негритянке… Откуда это? Сон Силы?
— «Улька, ты понял, что происходит?» — решил я обратиться к своему альтер-эго.
— «Н-нет… Саша… мне многое непонятно… Вот эти вот два… две… девушки, как ты их называешь, это в самом деле Элла и Лалин?»
— «Да, они это…»
— «А кто тогда… кот же пропал с алтаря… Они сказали, это не их… Это про кого?»
— «Сила…»
— «А о каком сне Силы вы… ты… говоришь? Аравия… что это? Негритянка — это кто?»
— «Так ты ничего не видел? Ну! Вспоминай! Пустыня. Верблюды. Абд-эль Хазред. В Шираз мы шли…»
— «Не видел я ничего. Глаз дракона нашего ты резал и всё… Потом не было ничего… Я только услышал как вынести хотели… И эти два… две… появились. С чл… ой, с посохом и диадемой…»
— «Ох и нагорит нам теперь с тобой от солнышка нашего! Вот за посох и нагорит!»
Ректор заглянул в распахнутую дверь хижины и отвлёк меня от разговоров с Улькой:
— Ome Ulrich, purus es? (Оме Ульрих, с вами всё в порядке?)
— A? Etiam… (А? Да-да…)
— Offeram tibi manum meam. (Позвольте вам руку предложить), — огромный ректор протиснулся в низкую дверь и протянул мне руку.
Интересный опыт можно поставить. Искусник-омега оказался открыт для меня. Откроется ли ректор? Определённо силы мои возросли. Возросли сильно. Теперь для меня нет преград в виде искусников. Ни для эмпатии, ни для воздействия.
… Мысли ректора открылись мне. Поверхностные, естественно. Для глубокого сканирования требуется иная обстановка, а тут мы шли по переходам наверх, я любезно беседовал сразу с двумя высокопоставленными альфами, а в голове засела мысль — я же теперь, как ламехуза в муравейнике! Могу творить всё, что захочу, а меня только по головке погладят и ещё попросят… Вопрос только в одном — как долго я смогу оставаться человеком. Как скоро превращусь в развращённое вседозволенностью чудовище? Где те якоря, которые удержат меня от падения? Есть ли они?
А сомнения появились — тот же Джолент. Целитель, беспокоясь обо мне, скотине, кинулся проверять, как я себя чувствую, а я…
Бессовестный…
А что есть совесть? Я, шедший между ректором и адмиралом флота Лирнесса — держал под локоть сразу обоих, остановился поражённый простой мыслью — совесть это я сам. Человек — мерило всех вещей! Просто и классически изящно. Великие греки умели формулировать. Правило это, конечно, не абсолютно. Но здесь и сейчас, для меня спасительно. Спасительно и для моего окружения, ибо нет никакого ограничения моим возможностям менталиста. Нет равных мне, а следственно, я — человек, а остальные не люди… И только психический, то бишь, когнитивный процесс в моей голове, вызывающий эмоции и рациональные ассоциации, основанные на моральной философии и системе ценностей личности, являющийся чувством ответственности за своё поведение перед окружающими, способен меня остановить. Действовать во благо не только себе любимому, но и во благо окружающим людям. И вот этот-то процесс и называется одним словом — совесть.
А с Джолентом…
Тут ещё в себе покопаться надо. Что такого произошло со мной, что эмоции омеги оказались так важны? Я ведь наслаждался ими! Попросту поглощал, как еду. И если состояние моего тела перед тем, как я увидел сон Силы (назовём так попадание в Аравию), оставляло желать лучшего, то теперь я чувствую себя относительно неплохо. Надолго ли? И что с целителем?
Я нагнал так и шедших альф и снова подцепил их под локти.
Я теперь эмоциональный вампир?
Прислушавшись к себе, я понял, что есть-то мне и не хочется! Минимум, три дня не жрал и хоть бы хны!
Интересно, что у меня с обликом? С лицом? Самочувствие улучшилось однозначно. Значит, и внешний вид должен поменяться. Не хочу сорокалетним быть!
— Quirites, quomodo nos morsu ad manducandum habemus? (Господа, а не перекусить ли нам?) — задал я провокационный вопрос, когда мы поднялись наверх, не столько в целях действительно поесть, сколько с целью узнать, насколько мне это нужно.
Господа не возражали. Более того, ректор был настолько любезен, что пригласил нас с адмиралом к себе на обед.
О! Мысленно потёр я руки — Элла увижу. Давненько мы с ним не виделись. Омега симпатичный. Очень.
— Готфрид! Почему ты не предупредил, что у нас гости! — манерно попенял мужу Элл.
Тем не менее, голодным не остался никто. Я, прекратив вынужденное воздержание, отдал должное вкусному обеду из семи (!) перемен. За столом, помимо нас с адмиралом и супругов, присутствовали дети. Альфа. Постарше. Лет семи. И омега. Этому было четыре.