Сутки ожидания и вот уже в туманной голубой дымке потонули минареты Диббы и свежий ветер надувает паруса. К вечеру мы будем в Ормузе…
— А это что такое? Кто положил на алтарь? Убрать немедленно! Вам волю дай всё здесь разным хламом завалите!
— Э-э… господин ректор, мы пробовали… Вещи убрать невозможно. Сами посмотрите…
— Хм… Ладно… Пусть остаются. А с оме давайте так попробуем — он же на скамье лежит? Вот! Берите скамью вместе с ним и выносите…
Нос чешется просто невыносимо.
Бестолковые студиозусы старших курсов толкаясь, пробуют приподнять скамью на которой я лежу. Наконец, после долгого пыхтения под пристальным насупленным взглядом ректора, дело сдвигается с мёртвой точки — скамья, оставляя царапины на деревянном полу, отодвинута от стены и крепкие альфы, взявшись с четырёх сторòн, приподнимают моё импровизированное смертное ложе.
— Куда вперёд ногами-то?.. Бестолочи… — шепчу едва слышно и, пытаясь почесать нос, промахиваюсь мимо него.
Скамья бухается на пол и я, призвав драконьи глаза, воззреваюсь на происходящее.
Здоровенные альфы-студиозусы в синих мантиях стихийников, так что им приходится пригибаться под низким потолком, толкутся в тесной хижине Адальберта. В открытую дверь видно, что снаружи, запустив большие пальцы рук за широкий кожаный пояс, наблюдая происходящее, стоит ректор Схолы, с ним ещё один альфа в чёрном камзоле с золотыми пуговицами и рядами шеврòнов золотого шитья от краёв рукавов без обшлагов почти до локтей. Рядом с ними незнакомый русоволосый омега-целитель.
После того, как скамью со мной урòнили, глаза ректора закатываются вверх и он тяжело выдыхает. Троих студиозусов-альф я выметаю левитацией наружу, а четвёртому оставшемуся командую слабым голосом:
— Посади меня…
Студиозус осторожно, как великую драгоценность, приподнимает меня за плечи и, спустив ноги на пол, усаживает, привалив спиной к плетёной из камыша стенке хижины.
О! Голова закружилась… Вяло махнув рукой, отпускаю студиозуса и он с облегчением выскакивает из хижины к своим товарищам, которые любопытно блестя глазами столпились в отдалении.
С трудом подняв руку к глазам, с интересом разглядываю чёрные отросшие когти на руках и, потянувшись пальцем к носу, снова промахиваюсь. А нос-то чешется!
Первым ко мне врывается целитель:
— Оме! Оме! Как вы себя чувствуете? Что у вас болит? Голова кружится? — засыпает он меня вопросами одновременно нащупывая пульс. Тонкие пальцы шарят по запястью, видимо не в силах отыскать бьющуюся жилку.
Поднимаю взгляд на него и моргаю. Раньше не мог! Да и надобности не было. Но моргаю не веками, верхним и нижним, а третьим полупрозрачным веком.
— Ой! — отдёргивает от меня руки омега, а мои пальцы непроизвольно пробуют сжаться, привлекая внимание целителя к острым, матово блестящим когтям.
Указательный палец на правой руке выпрямился, рука поднялась и, чуть пошевеливая кончиком когтя, я с наслаждением наконец-то почесал многострадальный нос.
— Имя! — освободившийся палец требовательно наставился на омегу-целителя, застывшего передо мной.
— А-а… — заикается целитель, против своей воли опускаясь передо мной на колени и задирая симпатичное личико вверх, к моему лицу.
Двумя пальцами левой руки я подпираю его подбородок не давая ему вертеть головой и вглядываюсь в лицо несчастного, считывая всю информацию о нём, его родных и окружении.
Джолент Крюгер. Тридцати одного года. Из простых. Практикует в Белом крейсе. Преподаёт в Схоле. Естественно, незамужем. Родился здесь, в Лирнессе. Родители — отец и два папы, живы. Есть ещё трое братьев. Один из них альфа.
Указательный палец правой руки ведёт вниз когтем по щеке омеги, а его расширившиеся, блестящие от слёз глаза, неотрывно смотрят на меня. В их отражении я вижу свои зелёные зенки, вижу, как узкий зрачок дракона расширяется, становится круглым и омега передёргивается от ужаса, увидев в моих глазах багровое пламя родопсина.
О, да-а! Какой кайф! Хорошо-то как!
Эмоции удерживаемого мной омеги выплёскиваются диким страхом, а я, купаясь в этом фонтане, представляю, как обнажённое тело целителя укладывается на алтарь Силы вверх грудью и острый каменный кол вонзается, хрустя костями и пробивая тело до самого каменного куба, окутанного голубым сиянием. По бледной коже растекаются потоки густой багровой жидкости, тяжёлыми каплями падают на пол, заливают сам алтарь и омега, корчась от боли, не в силах вымолвить ни слова, ни пошевелить ни рукой, ни ногой, безмолвно, одним взглядом, молит о последней милости — убить его поскорее, без дополнительных мучений…
Почувствовав неладное, ректор двинулся было к двери хижины, но перед самым его носом она захлопывается телекинезом и попытки открыть её результата не дают.
Ах-х! Аромат страха непередаваем! И Джолент снабжает меня этим страхом в избытке… А я пью его и не могу напиться… Ещё… ещё…
— Что со мной? — откуда-то издалека приходит отрезвляющая мысль, — В кого я превращаюсь? Остановись!
Но слишком велико наслаждение эмоциями удерживаемого мной омеги… Я тебя выпью! Всего! До конца!