Мы присели на диванчик и я, взяв пальчики целителя в свои руки, начал что-то ему рассказывать о том, как я проводил свои дни на тропическом острове в далёкой лагуне, и где так и отмачивался биландер — срок его извлечения из воды подходил к концу, я даже название ему придумал — «Иван Фёдорович Крузенштерн» — смертельное в произношении для местных немцев (круче только Гжегош Бженчишчикевич, но где я и где сраная Польша?). Как говорится — человек и пароход. Самое подходящее название — в стиле оме Ульриха. И, что важно, никто не догадается. Зарегистрирую его в портовом реестре, подремонтирую и можно отправляться в путешествие по союзным Лирнессу островам в Срединном море. Вот каникулы в Схоле настанут и поплывём всей толпой. Вон и Лисбета с собой возьмём. С Лизелотом. Пусть развеются.
Чья-та тень накрыла нас — люстры висели по центру зала, а мы сидели у стены.
— Оме, позвольте вас ангажировать… — молодой альфа, искусник, судя по всему стихийного направления, кто-то из выпускников этого года (я его видел в аудитории на своих лекциях), склонился в учтивом поклоне перед нами. Мы заболтались и не услышали как начались танцы.
Речь, само собой, могла идти только о Лисбете — танцевать с альфами я не собираюсь! Категорически!
Да даже если бы я и высказал такое желание — то партнёра мне пришлось бы искать под угрозой четвертования — это как минимум. Что поделать — моя слава бежит впереди меня. Оме Ульрих по-прежнему страшен для большинства жителей города и обитателей Схолы. Даже искусники шарахаются.
Лисбет вспыхнул и затравленно посмотрел на меня.
Иди, мой хороший, иди, развейся — внушаю я ему, чуть сжав тонике пальчики и навешивая на него чуточку сферы комфорта. Лисбет с неохотой подчиняется, а я с удовольствием провожаю пару взглядом. Невысокий Лисбет не достаёт альфе даже до плеча, но, тем не менее, они очень выигрышно смотрятся и я чувствую в груди укол ревности. Танцы, как и в прошлый раз, начались торжественным медленным бас-дансом. Первую пару в этот раз составили ректор Схолы с супругом, вторая пара — глава Совета, тоже с супругом. Ярко освещённый зал, украшенный и цветными окнами с витражами, и длинными цветными портьерами из толстого жаккарда с причудливым узором и, как калейдоскопом, переливающимися нарядами гостей, блеском золота и драгоценностей, полон шума от более чем тысячи присутствующих, шарканья ног, смеха, звона бокалов, разносимых расторопными прислужниками и торжественная музыка взлетает к невообразимо высоким расписным сводчатым потолкам.
Сверкая лысиной, мейстер Ганс старается на хорах, изредка заглядывая через плечо, чтобы увидеть знаки сенешаля Совета. Вот и прогресс. После моего концерта мейстер дирижёр работает только лицом к оркестру. А до этого стоял спиной.
В высоченном зале потрясающая акустика и малейший звук с хоров достигает уха слушателя без искажений.
А для концерта, помнится, мы специальную сцену делали. Я, загипнотизировав сенешаля, потребовал под своё культурно-массовое мероприятие отдельный зал. Поменьше этого, но не менее высокий. Такой отыскался. В бело-сине-голубых тонах. Окна мы задрапировали толстой тёмной тканью. Вернее, я сделал римские шторы, закручивая ткань вокруг шестов и подвязывая этот свёрток почти под потолком. Естественно, всё телекинезом. Опускались они, картинно падая с огромной высоты и плавно развиваясь до самого пола. Слышал потом, что кто-то из омег-супругов потребовал себе такие же. Вот прислуге мороки будет!
Целых три декады я возился с концертом — продумывал программу, подыскивал исполнителей и репетировал с ними, ругаясь и гипнотизируя направо и налево. Бедный мейстер Ганс с лихорадочно блестящими глазами, стёр пальцы до мозолей, записывая музыку для номеров, трясясь от благоговения и практически прекратив спать. Сенешаль бегал как наскипидаренный, разыскивая по моему требованию то необходимых исполнителей, то доски и ткань для реквизита и сцены. Гильдейский цех портных был поставлен на уши и для пошива костюмов командировал в здание Совета две бригады мастеров с подмастерьями — потом пришлось всех приглашать, — им я раздал контрамарки.
В один из дней, когда я проводил лекцию у стихийников, к тому времени заметно растерявших свой апломб в моём присутствии — я же ещё аудиторию и гипнозом давил, по окончании лекции, когда они все тихо как мышки, сидели по партам — сигнала расходиться я не подавал — звонок для учителя! потребовал:
— O viri, quis vestrum optimum imperium est elementi aeris? Mihi opus est quinque… (Господа, кто из вас лучше всего владеет стихией воздуха? Мне нужны пятеро…)
Движение в аудитории прекратилось. Даже воздух, казалось, застыл вязкой густой массой.
— Estote fortes, iudices (Смелее, господа), — я прошёлся перед столами старост, которые, традиционно, теперь уже традиционно, на моих лекциях сидели в самом низу, — non est formidulosus. Si te percussero, non nocebit. Pullus — et in caelo es! (это не страшно. Если я вас зарежу, то не больно. Чик — и вы на небесах!) (вполне возможно, цитата не к месту, но слово — не воробей).