А то, что я ее любил, несмотря ни на что, я понял сразу же после просмотра записи ее допроса. Увидел и чуть не загнулся. Нет, землю жрать буду, но не прощу — это факт. Но удержаться от нее вдалеке было выше моих сил. Почти каждую ночь стал прыгать к ней, стоял за ограждением ее тюремной камеры в слепой зоне и смотрел, сканировал ее память, но видел все те же белые пятна и размытые образы.
Когда первый раз просмотрел воспоминание ее поцелуя с Ивоком, думал придушу ее голыми руками к чертовой бабушке, а потом и сам отправлюсь вслед за ней. Как сдержался, сам уже не понимаю, только прыгнул подальше от этой заразы и рычал, выл, словно зверь раненый, прокручивая в голове, будто мазохист, ужасный момент ее измены. А потом, как побитый, но верный пес, опять полз к ней, иногда часами сидел рядом, вглядываясь в такие дорогие сердцу девичьи черты, упиваясь ее болью, раскаянием и сожалением. Только толку-то теперь мне от них?
«— Прости меня, Кай, я так виновата.»
Конечно виновата, но такое не прощают, малышка.
И я решил, что отпущу ее, как бы меня не гнуло и не ломало, но я должен. Если уж не излечиться от нее навсегда, то войти в период устойчивой ремиссии в этой страшной болезни под названием «любовь».
Встретиться с ней лично я бы не смог, отправил Килиана. Да, я струсил, но, если бы я только немного дал слабину, то все, пиздец, тушите свет. Не простил бы, но и не отпустил, навсегда загоняя себя и ее в эту ржавую клетку нездоровых, созависимых отношений.
Правление Ра полностью поддержало меня в вопросе внесения необходимых изменений в многовековые устои. Никогда прежде Великие Архонты этого не делали, не принял мое решение и Верховный Калебан, но по-другому поступить я не мог. Мы больше не муж и жена, ни в каких смыслах, так пусть и по закону нас тоже разведут. Все, достаточно, я полностью сложил с себя обязательства перед этой девушкой, передавая ее на поруки своей семьи. Отныне это не моя головная боль.
Но спустя время, когда бракоразводные документы были готовы, подписать я их так и не смог. Рука не поднялась. Они лежали на моем столе, манили сделать последний шаг, но я, каждый раз, занося ручку над нужной страницей, пасовал.
И своему сознанию приказать я был не в силах, оно тянулось к ней всем существом, погружаясь в ее манящие объятия каждую чертову ночь. Ну и как тут забыть? Как перестать мечтать о ней, если там, в этих снах она кричит мне о своей любви? Такой вожделенной и такой теперь неуместной.
Рассказать вам сколько раз я хотел по надуманному пустяку прыгнуть к ней? О, каждый день! Раз по пять. А когда она позвонила мне, я чуть мозгами не поплыл, пытаясь не скулить ей в трубку о своей тоске. Отбился как мог, грубо, сухо, но пусть так, только не сдать позиций. Когда-нибудь же станет легче? Это сейчас тяжело, но потом будет проще. Лет эдак через сто. Или никогда. Но, быть опять ручным болванчиком? Нет уж, увольте.
А потом я узнал о том, что ее обижают. Не думал я, тупая башка, что ее шизанутая фанатичная семейка спустит на нее всех собак. Конченные мудаки. Слава Космосу, хоть у нового Иерарха водных мозг в черепной коробке присутствует — доложил о ее стычке с матерью, об всех отвратительных словах, что та ей наговорила. Вот уж нет, обижать и мучить Шаю позволено только мне, остальных в топку.
Как же я был рад предоставившейся возможности прыгнуть на Элео — словно щенок, которому хозяин кинул палку, честное слово. Но тормоза отказали напрочь. Прискакал, влюбленный полудурок, семейку ее на место поставил, от тупой повинности ее освободил, приказав выделить приличное жилье там, где она скажет и задействовать ее везде, где та захочет. Браслет, правда побоялся снимать, это, в сегодняшних реалиях было единственно мудрым решением и моим. Кто ж ее знает, что еще она способна отчебучить, а если надумает свою личину показать кому, так может и до беды вселенских масштабов дойти. Я не мог с ней быть, но и не хотел ее терять.
А потом я не удержался и поперся к ней, думал, только одним глазом посмотрю и все. Ага, посмотрел, блять, на свою голову. Разве может наркоман удержаться от дозы, когда она на расстоянии вытянутой руки? Но я честно попытался или, скорее, сделал вид, что попытался. Мы бы все равно к этому пришли. Не она бы, так я сам на нее набросился, что греха таить. Один взгляд, и я поплыл, ребята! Вся моя воля раскрошилась в мелкую крупу, вся собранность развеялась прахом. Я помнил все и все забыл, зачем пришел, что хотел сказать, осталась только она: моя вселенная, моя боль и мое проклятье.
И ее чувства, хлынувшие на меня бурным потоком. Радость, страх, ревность, страдание и любовь — термоядерный коктейль с кислым привкусом всего того, что было «до». К чему теперь это все, когда уже ничего не изменить? Разве можно что-то заново построить с женщиной, которая хладнокровно подвела наших малышей к смерти? Да, она может и искренна сейчас, но кто его знает, не очередная ли это хитрость, чтобы втереться в мое доверие, чтобы обмануть и предать еще раз? Лживая, изворотливая, но такая прекрасная дрянь!
