Николь Джэнкс была – вопиющий факт – старше их на несколько лет. Тодд и Сьюки знали ее только в лицо… но много слышали о ее репутации. Она успела обзавестись собственным домом, машиной и читала какие-то лекции, присоединив к визитке загадочный триумвират букв и побочную пышно расцветающую карьеру в качестве специалиста на поприще средств массовой информации. Обогнала каким-то образом гораздо более консервативных коллег, в чьих сердцах вызвала в равной мере смятение, страх и зависть. Писала книги по гендерной и социальной психологии, которые публиковались ведущими издателями и продавались в реальных, а не только академических книжных магазинах. Строчила сенсационные статьи в газеты. Появляясь на радиостанциях и, время от времени, на телевидении, она рассуждала на темы типа: «Токсичность общепринятой фразеологии», «Невозможность нейтралитета под взглядом фотокамеры» и «Нарушение питания, как вопль независимости для повторной поверки гендерной роли». Она гордо шествовала по университетским коридорам и дворам в разлетающемся черном плаще, оставляя за собой хвост зачарованных и благоговеющих студентов. Тодду всегда казалось, что она выглядела как ворона, хотя и весьма гламурного оперения.
То, что она спустилась с высот, присущих зрелости с ипотеками и страховками, недвижимостью и телевизионной славой, до их скромной квартирки – и Дэниела, – казалось ошеломительным. И еще более ошеломительным стало то, что она здесь задержалась. Она помогала Дэниелу готовить ужин. Они ходили вместе в кино. Разъезжали по городку в ее маленькой красной машине. Она переименовала его в Дэна: могла позвонить в эту квартиру и спросить: «Дэн на месте?» Поток других женщин через мансарду Дэниела иссяк полностью. Дэниел исполнился озабоченностью и самообладанием человека, вступившего на путь долговременных зрелых отношений. Теперь его отличали благоразумная трезвость и основательная невозмутимость; вдобавок он усердно работал. К тому же отсутствовал по нескольку ночей в неделю, оставаясь в доме Николь.
В такие вечера Тодд иногда стоял в задумчивости перед покинутой комнатой Дэниела, то распахивая дверь, то позволяя ей опять захлопнуться. Подобного развития событий он никак не ожидал.
Но вот однажды вечером Тодд и Сьюки вернулись из кинотеатра и обнаружили Дэниела за кухонным столом с опустевшей на две трети бутылкой виски.
– Бывали когда-нибудь в абортарии? – спросил он вместо приветствия. Он прищурился, словно с трудом видел их, предлагая им виски. – Так скажу я вам, – добавил он, сделав глоток, – это злосчастное заведение.
Все заинтересованные лица сочли, что это стало разрывом, антрактом, если хотите, в драме отношений Дэниела и Николь. Но оказалось, что одна финальная сцена еще не сыграна.
На следующий день, как было замечено, еще не протрезвевший Дэниел, очевидно, возобновил старые привычки. Его видели в прихожей у телефона, где, осунувшийся и бледный, он усиленно названивал кому-то. Тодд и Сьюки предположили, что он звонил Николь, на несколько дней уехавшей в Лондон, чтобы встретиться с каким-то другом. Он поджидал днем Сьюки на кухне и спросил, не считает ли она, что противники абортов говорят дело. Сьюки, естественно, ответила отрицательно, абсолютно отрицательно. И Дэниел опять удалился отсыпаться с похмелья. Ближе к ужину Дэниел вдруг исчез из дома прежде, чем Тодд успел остановить его. Выбежав на дорогу, чтобы окрикнуть его, спросить, куда он собрался, и вернуть домой, Тодд, к сожалению, опоздал. Дэниел уже с трудом катил по дороге, вихляя из стороны в сторону, на велосипеде, который всегда казался слишком маленьким для него.
Именно Тодд тем же вечером встретил его на лестнице. Тодд вышел взглянуть на афишу с репертуаром кинотеатра, а Дэниел как раз поднимался по лестнице в компании особы с волнистой шевелюрой с педагогического курса. Оба они были пьяны, а женщина приоделась в пальто Дэниела.
Тодду хотелось сказать: «Дэниел, опомнись, подумай, что ты делаешь». Но кто вообще способен думать в подобных ситуациях? И Тодду ничего не оставалось, как только посторониться и пропустить шатающуюся парочку наверх.
На следующее утро разыгралась потрясающая заключительная сцена похмельного и дурного фарса – или, может, трагедии. Николь Джэнкс подъехала к дому в своей красной машинке на день или даже два раньше ожидаемого. Сьюки, случайно выглянувшая из верхнего окна, позже сказала, что она вылезала с водительского сиденья медленно и осторожно, словно этот процесс причинял ей боль. Она уже поднималась к дому по садовой дорожке, когда Сьюки подумала, что надо бы предупредить Дэниела, но к тому моменту Дэниел уже вышел из комнаты. И с ним кудрявая стажирующаяся учительница.
Сьюки выскочила из спальни, надеясь предотвратить несчастье, успеть вовремя предостеречь Дэниела, чтобы он сумел отделаться от Николь, пока не выпроводит кудрявую особу – чье имя впоследствии никто не смог вспомнить. Но в этой суматохе все забыли, что Дэниел снабдил Николь ключом.
