Там, где ты полностью

Словно завороженная мягкими круговыми движениями, боль действительно начала стихать. Каким-то непостижимым образом его жена всегда догадывалась, был ли он в плохом настроении или уставшим или больным. И эта ее маленькая власть над ним бесила вдвойне. Марк перехватил тонкое запястье и дернул вперед. Мелина уперлась ладонью ему в грудь, чтобы не упасть. Сейчас ее глаза были близко-близко.

Глядя прямо в их сапфировую голубизну, он с тихой яростью произнес:

— Ничего не пройдет, дорогая. И ничего нам не поможет. И вот это тем более.

Он быстро перехватил ее руку и рванул тонкий шелк, ограниченный чуть ниже ключиц полоской кремового кружева. Мелина отпрянула и попыталась поймать скользящую вниз рубашку, но мужчина уже подхватил ее на руки и нес к кровати.

Он не был груб. К утру на белой коже жены не было ни одного синяка. И кончила она два раза. Но с того самого случая, она больше ни разу не попыталась его обнять, а все ее шелка так и оставались лежать в нижнем ящике комода. Однажды он достал одну из ее рубашек, бледно-розовую, но она уже не пахла ни мелиссой, ни апельсином. Все мешочки с ароматными травами так же исчезли из ее комода. Наверное, навсегда.

— Спускайся к завтраку, — наконец сказал он. — Тебе все-таки надо поесть.

Помня реакцию жены на запах омлета, Марк попросил кухарку приготовить овсяную кашу.

— Просто на воде, Лаукумния. И сливки отдельно.

От пристального взгляда, которым его проводила кухарка, чесалась кожа между лопаток, но он стойко держал свое обычное прохладное выражение. Хотя, наверное, зря старался. У этих женщин есть какое-то особое чутье на беременных. Как у акулы на кровь. Скоро эта новость распространится среди слуг, затем среди их хозяев, затем она дойдет до Авла Тарквиния. К этому моменту им с Мелиной надо быть готовыми.

Жена ела хорошо и почти опустошила свою тарелку, так что у Марка немного отлегло от сердца. Он отложил газету, из-за которой было так удобно наблюдать за Мелиной, и взял свою чашку.

— Кстати, что за непонятные намеки насчет твоего патриотизма? — Небрежно бросил он.

Этрусские старухи с первых дней его брака постоянно хвалили драгоценности, в которых его жена появлялась перед обществом. Что это было? Они пытались намекнуть на их мезальянс? Давали понять, что девушка из такого древнего рода, в сущности, не пара для какого-то Вара из Рима? Марк давно сообразил, какой великой властью обладают этрусские матроны. С их мнением придется считаться.

Жена подняла не него недоуменный взгляд. Пришлось пояснить:

— Старухи все время хвалят твои украшения.

Мелина начала медленно заливаться краской.

— Ну… видимо, они не в курсе, что наш брак действителен только в Этрурии.

— Не понимаю. — Он и правда не понимал.

— Ну… ты ведь наследник своей семьи.

— Опять не понимаю.

Она мучительно сглотнула и отложила ложку:

— По этрусским и греческим обычаям замужние женщины носят драгоценности своей семьи. Так как на мне украшения только Тарквиниев, это значит, что ты не считаешь меня своей женой. Во всяком случае, по римскому праву.

Она наконец овладела собой и тоже взяла чашку. Марк тупо пялился в пространство перед собой. Это что же, в глазах общества Мелина ему не жена по-настоящему? Что-то среднее между наложницей и сожительницей?

Когда он два года назад заключал этот брак, второй обряд в римском храме казался ему ненужной формальностью. Все равно он надеялся через год получить развод и увольнение с дипломатической службы. Вот, значит, почему эти спесивые principes смотрели на него через губу. За два года он не заключил с ними ни одного мало-мальски серьезного договора, ни на покупку зерна, ни на использование портов. И виноват в том был только он сам.