- Пить хочу, - с трудом выдавливаю я.
Через минуту Глеб уже подносит к моим губам стакан с водой, пью с трудом, зубы стучат о край стеклянный посуды так, что становится страшно, вода расплескивается, оставляя мокрые пятна на футболке. Это простое действие лишает меня последних сил, но в горле теперь першит меньше. Чувствую себя старой, беспомощной, разваливающейся на куски. С трудом понимаю, что меня поднимают на руки, укладывают на прохладную простынь, нежные руки стягивают мокрую майку. Глеб укутывает меня в теплое одеяло и плед, но мне все равно холодно. Особенно, когда он уходит. Без него совсем тошно. Но через несколько минут он возвращается.
- Мила, девочка моя, посмотри на меня! - из последних сил выполняю его просьбу. - Надо выпить лекарство. Давай, тебе полегче станет, - приподнимает меня, кладет в рот таблетку, помогает запить. Поднимается тошнота. Таблетку проталкиваю с большим трудом. Лежу несколько минут, зажмурившись, боясь вздохнуть. Глеб рядом, гладит меня по голове, но я снова чувствую этот запах. Меня сейчас точно вырвет.
- Тебя тошнит? - киваю, Глеб тут же подхватывает меня на руки, несет в ванную, только так еще хуже. От резкой смены положения голова взрывается новой болью, я теряю связь с реальностью, прихожу в себя уже на полу около унитаза. Рвотные спазмы скручивают тело, но я ничего не ела вечером, поэтому кроме таблетки и выпитой воды из меня ничего не выходит. Становится немного легче. Глеб вытирает мое лицо влажным полотенцем. Наклоняется ближе, я снова чувствую этот запах, приходится снова вернуться к своему занятию. Глеб отходит. Мне становится легче. Прихожу в себя, сквозь шум в ушах слышу, Глеб с кем-то разговаривает по телефону. Возвращается ко мне, он уже без рубашки, наклоняется, я готовлюсь к новому приступу тошноты, но нет, потому что запаха тоже нет. Видимо, это пахла рубашка.
- Девочка моя, ты как? Плохо еще?
- Легче, - с трудом выдавливаю из себя.
- Ты меня зачем так пугаешь? Что случилось? Ты что-то съела? - машу отрицательно головой, от чего начинают пульсировать виски. Меня снова несут в спальню, когда оказываюсь в постели, заворачиваюсь с головой в одеяло.
- Я сейчас сбегаю в аптеку, хорошо?
- Нет, - хватаю Глеба за руку, - не надо.
- Надо. Я с врачом разговаривал, тебе нужен укол, раз таблетки не помогают.
- Не хочу, - хнычу я.
- Тихо. Все будет хорошо. Я быстро!
Глеб уходит, а я остаюсь в звенящей тишине. Опять одна. Без Глеба становится еще хуже. А я воспаленным мозгом начинаю соображать. Мерзкий запах реальный, значит, это был не совсем сон. Бабушка говорила, что такое может быть. Получается, я мысленно перенеслась в то место, где был Глеб. Мое астральное тело, так было написано в одной старой книге, которую я нашла когда-то у бабушки. Я ее тогда восприняла как сказку и читала очень давно, но кое-что в память врезалось. Еще там было написано, что на такое способны только очень сильные ведуньи, потому что это требует много сил и энергии. Еще рассказывалось про какие-то обряды, но ничего такого я не делала. Как все получилось, непонятно. Да, бабушка была уверена, что я обладаю силой, но мне не очень-то верилось. А еще, она никогда не обсуждала эту тему, говорила, что сила сама пробудится, когда придет пора. Быть может, так и случилось, иначе как это все объяснить? Видимо, я действительно потратила много сил, потому что сейчас я себя именно такой и чувствую. Бессильной, безумно уставшей, лишенной энергии.
Возвращается Глеб, шуршит пакетами, достает какие-то ампулы, шприц. От запаха спирта снова поднимается тошнота.
- Не надо, - слабо прошу я. - Это не поможет. Полежи просто со мной. Пожалуйста.
- Мила, я тоже не люблю уколы, но что поделать. Надо.
- Нет. Мне уже лучше. Не надо.
Он пробует мой лоб, целует в щеку.
- Тебя еще тошнит?
- Нет, - вру я.
- Хорошо. Если тебе снова станет плохо, тогда без уколов никак, - я только киваю. - Я быстро приму душ и приду к тебе. Хорошо? - я снова киваю.
Глеб выходит, я слышу шум воды, его шаги, и на душе становится легче. Он вернулся, он рядом, значит, все будет хорошо.
Вскоре Глеб забирается под одеяло, я втягиваю его родной запах, без примеси той тошнотворной вони, прижимаюсь к горячему телу и, наконец, начинаю согреваться. Дрожь отпускает, и душу наполняет покой, особенно от ласковых прикосновений, нежных поцелуев и тихого шепота о том, как я напугала Глеба, как сильно он меня любит. Он меня любит. Эта мысль особенно согревает, она как будто дарит новые силы, наполняет той самой энергией, которой так не хватало минуту назад.
Мила спала уже часов пятнадцать. Конечно, я ее не трогал, но беспокойство за мою девочку все равно шевелилось внутри. Она была настолько тиха, что казалось, даже не дышала. Если вчера у Милы был жар, то сейчас кожа на лбу и щеках была прохладная. Я ее укутал в два одеяла и плед, потому что мне все время казалось, что девочке холодно.
