Каждый шаг лошади отдавался в спине и там, в боку, куда всё время старался ударить Наран. Всё-таки я его убил… Хотя не я, а Кошка! Спасибо тебе, Кошка…
Не терять сознание… Не терять! Лошадь – существо умное, и, не получая распоряжений всадника, вполне способна решить, что прогулка закончилась и нужно возвращаться к прежнему хозяину… Я же не дал ей хлебушка – только пообещал. Кобыла вполне могла рассудить, что нечего тут шастать невесть зачем по ночной степи, а лучше вернуться обратно, к оркам, к костру. Со мной на спине, ага…
Интересно, они не нашли меня – или не искали? Пропал эльф – и сурты с ним…
Или вовсе еще не хватились?
Сколько же длилось мое забытье?
Я с трудом запрокинул голову, но созвездия издевались, плавали перед глазами, превращались одно в другое, не давая даже узнать себя. Как же через реку поплыву? Хорошо хоть она рядом. Вот, блеснула вода.
Хотя…
Внезапно вспомнились слова Комола: «Там брод есть... далековато, правда… но на всякий случай запомни».
Козий брод! А я о нем и забыл совсем… Кажется, я как раз в ту сторону и ехал. Вернее, неспешно шла кобыла.
Знают орки о нем?
Может, сейчас там сидят и меня дожидаются…
А что же делать? Реку мне не переплыть – сил нет. Верхом, и пусть лошадь плывет? А если свалюсь? Мне же не забраться обратно…
Нет. Не знают они о броде. Иначе с плотом бы не возились. Не должны знать. Это единственный мой путь, похоже. И надо скорей.
* * *
Тревогу трубят. Тело как каменное – шевельнись, и крошка гранитная посыплется… Но я умею заставлять тело. Заставил и сейчас. Вскочил, поправляя доспех, и чуть не выронил пояс. Боль все еще непривычно шевельнулась во мне, и я начинаю ругаться. Грязно, мерзко, непристойно – так ругались на меня и таких, как я, надсмотрщики за рабами. А потом скидываю доспех и надеваю на себя пояс. Ну и пусть вышивка незакончена. Не в вышивке счастье. Мы и с одним клыком управимся, да, пояс? Да, молчит мне в ответ пояс. И одним глазом. А как же!
Надеть доспех я уже не успеваю и так и вылетаю на стену. Без железа, но при оружии. Что-то кричит мне Комол, на лице его – ярость и страх, и разочарование… а мне плевать. Я доспех-то надеть не успел, а ты еще хочешь, чтобы я терял время на то, чтобы остановиться и прислушаться? А хрена тебе свеженького не накопать, благороднорожденный?
Я скалюсь – волком, псом диким, росомахой безжалостной… Скалюсь и швыряю себя к зубцам. К оркам. К тем, на кого можно, наконец, обрушить свое горе. В ушах звенела война – железом и бронзой, и кованой сталью, и пели гимны войне верткие стрелы… мимо меня все пели, между прочим. Эдан мертв – а цацка его работает. Как батины часы – неумолимо и отчетливо. Вот еще одна мимо свистнула, жалобно так – не дали кровушки напиться… Не горюй, маленькая, я сделаю это за тебя…
Я пил эту бойню, как истомившийся верблюд пьет воду в долгожданном оазисе. Пил, пьянел и не мог остановиться. Даже когда пропустил от усталости какой-то чересчур везучий ятаган, и тот на радостях вспорол мне бедро – даже и тогда я не подумал об отдыхе. И потом тоже – когда поскользнулся в собственной крови и чуть не напоролся на легкое, совершенно несерьезное чье-то копьецо. Глазом. Это, наверное, чтобы вышивку на поясе уравновесить. Одним глазом я бы тут много навоевал, наверное… А вообще – какая разница? Что с глазом, что без него – я все равно буду их убивать. Тем более, что висок и скулу я все-таки не уберег. Рана кровит ужасно, мешается… все время приходится смахивать кровь. Ну да ничего. До смерти заживет. А не заживет, так и тем более – пофиг.
Если честно, не помню я ничего… Ну то есть так-то, ошметками, помню – как мы – их, а они – нас, а вот чтобы детали там последовательно или, скажем, как вообще все в целом было – ну ни капельки в памяти не задержалось. Не нужно оно там было, вот и не задержалось. Просто раньше я дрался и убивал, потому что ремесло такое у меня дурацкое, да и весело – когда вместе-то – чего уж скрывать… А теперь… теперь мне весело не было. И ремесло тут было совсем не причем. Просто сейчас у меня появился такой вот заскорузлый смысл жизни. Корявый, занозистый. С гнильцой. Но уж какой есть. И я убиваю. Меня тоже пытаются убить – и почему-то не получается. Хотя я вообще-то без доспеха тут ошивался всю эту бойню. Уж не знаю, как уцелел. Но это после нее, родимой, меня обозвали «крохой-оркустом»… неудержимым оркским чудовищем, только что росточком не удавшимся…
* * *
