Не знаю, сильно ли повлияло на наши отношения с Женей то, что у него был ВИЧ и вся эта канитель. Наверное, да. Я беспокоилась из-за того, что он не получает лечения, а он его не мог получать, потому что шёл затяжной процесс восстановления паспорта и у него не было никакой прописки. Было не очень понятно, сколько времени это может занять. Вслед за паспортом нужно было восстановить остальные бумажки: у Жени, когда мы с ним встретились, не было ничего вообще, кроме неудачного скана его старого, ныне почившего, документа гражданина РФ. Я боялась, что мы не успеем. А даже если успеем, в таком случае я боялась, что Женя всё равно не сможет регулярно и вовремя принимать таблетки. Итоги были неутешительны: СПИД и смерть. Иногда я начинала высчитывать, когда Женя мог заразиться. Секс-работником он был с 16–17 лет, инвазивные наркотики употреблял лет с 20. Занимался сексом в тюрьме. Интересно, а секс в ИК вообще может быть безопасным? Я представила, как розовеющим зэкам раздают презики. Минимальным сроком мог бы быть его последний московский год: тут у него случались контакты с другими бездомными, риски там были довольно высокие. Он рассказывал, как его однажды трахнул незнакомый уличный паренёк, прямо на лавке в сквере. Паренёк был молодой и симпатичный, а больше в нём ничего хорошего и не было, потому что трахать он нормально не умел и было в лучшем случае больновато. Но анализы показывали, что инфекция старше этих событий, потому что организм на неё уже никак не реагировал, такого не бывает вначале. Значит, последний год отпадал – и мы снова возвращались к Жениному заключению, и от него туда, в глубь веков, за рубеж, по которому проходит бессимптомное пребывание инфекции в организме. Время было безжалостно, даже если попытаться его укрощать и исчислять. Я старалась думать об этом спокойно, отпустив от себя образы ужаса, унижения и мучений, которые вокруг ВИЧ для меня выстраивала среда, в которой меня воспитывали.
Когда я была подростком и училась в школе, к нам приходила оперативница из отдела и рассказывала про наркотики. Она вспоминала, как допрашивала проститутку, проходившую у неё по делу о каких-то там веществах и распространении ВИЧ-инфекции. «Вы думаете, – говорила нам баба-мент, – на что похожа жертва СПИДа на последних стадиях болезни? Так я вам скажу: на человека уже не похожа». И хотя меня, как убеждённого ипохондрика, всё это очень впечатляло, подозрение, что на человека тут не похож кто-то другой, присутствовало тоже.
После того как я узнала, что Женя – ВИЧ+, я старательно пересаживала его со сквозняков, заставляла мазать йодом все царапки и пыталась отучить надкусывать в магазинах грязные овощи. Сперва ему это даже нравилось, он послушно носил свитерки и давал перевязывать шею; потом гиперопека его, видимо, всё-таки доконала, и он стал всё чаще мне намекать, что если от чего и помрёт, так разве что от моей любви. Показывал на заживающие шрамы и говорил: «Смотри, как на собаке, а ты говоришь, что у меня иммунитета нету».
Мне не было его жалко – в привычном смысле, как жалко бездомных щенят с больными лапками, – в целом-то я, конечно, ощущала трагизм ситуации. Но он не казался мне никогда неполноценным, потому что главная штука, за которую он мне, в общем, и нравился, – это его чувство собственного достоинства, редкое даже для человека в каких-то более приемлемых условиях. Женя был очень гордым. Я думаю, это у него ещё по зоне: там важно знать про самого себя, кто ты. Жизнь была к Жене жестока: люди были к Жене жестоки тоже. Он пережил много унижений: от такого сложно оправиться. Далеко в прошлое уходило чувство вины, и эта мысль «я грязный», которая толкала его себя не любить и не жалеть: оно там терялось и не отслеживалось. И всё-таки он точно мог бы ответить на вопрос, что есть «я». Он раз и навсегда знал там, у себя внутри, что такое хорошо и что такое плохо, и всегда поступал по правде, хотя правду никогда не говорил – это его нужно было прямо раздраконить, чтобы он перестал изворачиваться. Благородный вор: жалеть Жеку было бы как минимум неуважением, и я его не жалела. Я только следила, чтобы он не кушал слишком много мазика и чтобы не сидел на холодном. Но тут, наверное, виноваты не только ВИЧ с гепатитом. Женины болезни значили для меня меньше, чем должны бы были значить: может быть, потому что на самом деле я была очень холодным человеком и слабым эмпатом. Я испытывала ужас осознания недолго. Читала брошюрки об АРВТ и плакала. Потом слёзы прошли, и всё стало довольно спокойно.
Я тогда жил у него, у своего первого клиента. Он не оставлял, правда, меня дома одного, приходилось, пока его нет, ходить погулять. Вот когда он был на работе, я и получил второй срок.
