Но в тот день молитвы всё-таки были услышаны, только не богом, а мной. Я шла куда-то по коридору, может быть, просто шла в туалет, и попала на несколько строчек, которые сделали меня окончательно несчастной. Возвратится в дом отца, что-то там такое, отец примет тебя с любовью, наш большой отец принимает и пригревает сирых, грешных и убогих, и в служении мы едины. Я дошла до окна, упёрлась в него лбом и посмотрела на улицу. Условно: на деле окно снаружи было зашито металлическим листом. «Сколько можно, – я как-то так тогда думала, – сколько же можно этого лицемерия. Какой на хуй блудный сын? Какие плодоносящие смоквы? Какое служение? Люди там умирают, им нужны реальные вещи, простые вещи – деньги, врачи, социальные работники, – почему никто больше не чувствует этого ужаса? Как они могут петь? Как могут спокойно спать?»
Я ненавидела тогда своих коллег – всех до одного. Они были весёлыми, энергичными, они не тратили всё своё время, упахиваясь по больницам и вылизывая чиновничьи жопы, чтобы получить справку на получение справки по справке о справке, – они пели, пели даже не о своём боге, пели о самих себе. Они не знали и не хотели знать людей, с которыми работали, – потому что им было наплевать, выживут те или нет, останутся те на улице или нет, потому что у них был бог, для которого важно другое: важно наше единство, хотя мы все такие разные. Ведь мы все дети его. Кажется, я даже злилась тогда на бога и мысленно ему угрожала, что если он есть, то ох как ему не поздоровиться – я ему ещё скажу при встрече пару ласковых. У меня была истерика, короче, только очень тихая. Слёзы получались круглые и крупные: когда такая выходила из-под века на лицо, было немного больно. Когда молитва закончилась и нужно было ехать на Киевуху, я всем улыбалась и спрашивала, как дела в универах. Это был момент выгорания, дальше я не чувствовала ничего, кроме усталости. Я больше не могла работать. Двое из троих моих подопечных были дома, оставался Женя. Я всё чаще ловила себя на мысли, что, когда он умрёт, мне станет легче. Он умрёт, и я отдохну, я наконец-то высплюсь.
По вечерам мы с ним ходили ужинать, а потом я ставила ему укольчик.
– Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём, и я курю, а ты гордишься мной, – напевал Жека, – ты мной гордишься, Ксюха? А то я тут вообще-то очень стараюсь.
Я отвечала без особого задора, что «всё не так и всё не то, когда твоя девушка больна». Женя поинтересовался участливо, где у меня болит. С ним вообще было лучше не иронизировать, он не очень умел это разгадывать, как я – его зоновские манеры. Я сказала, что везде, и спросила у него почему-то «доколе?», понимая, что он не оценит и этой шутки, потому что прочитал в жизни две книги – Библию и Гарри Поттера. Ну и вроде как ещё Фрейда, но тут он скорее всего врал. Но всё-таки стало полегче. Так мы и жили, я уставала и фантазировала о его похоронах, мечтала, чтобы он ко мне охладел, оставил меня в покое, пропал куда-нибудь. Я была бы тогда такой грустной и благородной.
В детстве я проводила лето в деревне: у нас там жили муж с женой, оба пропитые. Когда он пьяным полз из бани, мы пугались, и залезали на деревья, и оттуда смотрели, и кидали шишки. Никто даже не знал их фамилии, так и называли Пьяницами. Как-то раз из леса в деревню пришла сильно избитая – или разорванная, – собака. Мы принесли ей воды. Танька Пьяница, заметив, как мы её поим, сначала на нас налетела – думала, это мы порезали; но потом мы разобрались, что все тут исключительно на стороне добра. Тогда она принесла каких-то очистков, а когда собака поела, показала нам, как обрабатывать раны. Псина так за ней и увязалась: она потом долго жила у Пьяниц. А раздобревшая с собакой Танька отвела нас огородами к друзьям: в одном из домов жарили шашлык. Темнело, мы все расселись вокруг костра: почти ничего не помню, кроме того, что были уже самые сумерки и что голоса у Таньки и у Танькиных друзей были совсем хриплые. Ещё в костре всё время стреляли еловые дрова, и вверх поднимались искры, и Танька совала в огонь сапогом, чтобы «успокоить». Муж сильно её прибивал, и она, вся заплывшая, часто лежала в траве на обочине: я только быстрей пробегала мимо, уговаривая саму себя, что Танька, с которой мы сидели у костра, и эта алкашиха в канаве – всё равно что две разные Таньки. Собака, которую мы вместе лечили, со временем куда-то запропала, и все вокруг, хоть Танька бродила по деревне и заунывно её звала, шутили, что Пьяницы бедную псинку по пьяной лавочке сожрали. Это казалось остроумным. Плохо помню всю эту историю, но очень хорошо помню другое: я бегу домой, в канаве стонет Пьяница – и я бегу ещё быстрее и думаю: «Хочу, Танька, чтобы тебя не было». Хочу, чтобы таких, как ты, не было на свете.
