Я туда поехал, сначала меня не приняли, потому что мест не было в этом скиту. Но я очень просился, и меня взяли в итоге. Я познакомился там с некоторыми монашками – ну, с бабушками. Есть такая одна, на трапезной несла послушание. Матушка Праскева её звали. А настоятельница этого скита, матушка Серафима была. С обеими – с ней и с Праскевой – я очень хорошо подружился. Только с ними и общался, в общем, нёс послушание в трапезной. Накрывал там и убирал, всё делал с молитвой, у меня келья была на втором этаже. В общем вот так вот, обещал себя богу – старался слово сдержать.
Ближе к весне того года у меня поднялась температура, я начал болеть. Там рядом есть больница в посёлке, вот туда меня отправили на обследование. У меня жидкость была в лёгких с обеих сторон, и эта жидкость дала воспаление заглушённому тубику. Меня положили в диспансер, я пил колёса там всякие, тубазид и всё такое. И шприц мне туда в рёбра мимо костей вставляли. Выкачивали жидкость. Для меня это было пиздец. По выходным я хотел возвращаться в скит, но там боялись, что я притащу с собой свой туберкулёз. Так что я стал проводить время в больнице: мы даже шашлыки умудрялись жарить во дворе, когда врачей не было – а их по выходным и не было никогда. Бухали там с пацанами. Хоть у меня огромная игла была в груди, иногда я очень тепло об этом вспоминаю. Перед выпиской я сделал флюшку: всё чисто, всё заебись. Поехал обратно в скит, но к праведной жизни так и не вернулся.
Прошло немного времени, и настоятель скита сказал мне: «Евгений, не надо, чтобы ты здесь находился». До этого он меня перевёл за поведение с трапезной на свинарник. Я говно там убирал, всё такое, жил там же, на этом свинарнике. Однажды мы нажрались в хлам с дедушкой одним. Он тоже бухать любил. А нас проведать зашёл как раз в тот вечер один из отцов. Не обрадовался нашему фейсу, рассказал всё настоятелю, тот и сказал мне, чтобы я завтра поезжал отсюда обратно в Москву. Настал этот завтрашний день, утро. Я ходил к нему на приём. Он меня не простил. Дал денег на дорогу, спонсировал едой. И всё. Таким макаром я уехал оттуда.
Я был же уже даже не на стадии трудника, уже стал послушником – это такая начальная ступенька для монаха, когда он имеет свою рясу, мантию вот эту чёрную, пояс там, шляпу. Как они мне были к лицу, ты бы видела. Но, к сожалению, опять я накосячил. Вся моя жизнь она такая, косячная история. В тот день в трапезной мне собрали с собой еды, я сел на поезд и уехал в Москву. В Москве попал в работный дом, потом вот с Олегом болтался. Познакомился с Ксенией Игоревной, с Ксенечкой. Если бы не познакомился, то меня бы, наверное, уже и не было. А мне не хочется, чтобы меня не было.
В туберкулёзной больнице вместе с Женей в отделении лежат в основном такие, бывалые и строгие дяди и тёти. Но над входом у них висит табличка: «Тихий час с таких до таких, во время тихого часа…», – ну и дальше там про то, что ребят во время тихого часа нужно не волновать. Это очень мило.
Женя провёл меня по всем палатам – наверное, хотел, чтобы все убедились, что я не воображаемая подруга. Вообще-то мне нравилось, когда он знакомил меня с друзьями: это был такой один из нечастых моментов доверия между нами. Начала эту тему я: представила его кому-то из знакомых, Женя очень мило их смущался. Мы же оба довольно стеснительные.
Я привезла ему макарон, и он радовался. Отсутствие в больничной еде сахара, соли и специй его убивало. Он мне долго объяснял, почему с больной печенью без сахара нельзя. Думаю, он опять наврал.
Мы сидели на диванах в холле у отделения: в само отделение не то чтобы не зайти, но медсестры ворчат и предлагают «хотя бы надеть намордник». Я говорю, что я спокойная, можно и без намордника. Думаю о том, что ладно уж, даже если подхвачу тубик, то это, по крайней мере, сделает мою творческую биографию немножко интересней. Ну вроде как оно такое, болезнь романтиков.
Женя объясняет, что на этаже два отделения: ВИЧ-ассоциированный туберкулёз и еще туберкулёз вместе с ментальными расстройствами. Говорит, что если его переведут в ментальные, то он сбежит. Я отвечаю, что если он не будет ходить на ушах, со всеми сраться и отказываться принимать лекарства, то никуда его не переведут. Он жалуется на то, что память его подводит. Иногда я рассказываю ему истории про него, которые он сам рассказывал мне год назад. Бывает, он забывает имена. Говорят, что это побочные эффекты лечения, оно непростое. Когда он только начинал лечиться, я думала, что он умрёт. Был там один плохой день: Жека жаловался на галлюцинации, на то, что у него холодные руки и ноги и он почти не может ходить. Ему ещё было сложно говорить: я слушала, как он тянет слова и путается, и я никогда не смогу описать, что я тогда чувствовала. Ему приснилась чёрная собака, которая зашла в палату, укусила его и ушла. Она занимала все его мысли, и мы всё говорили про эту собаку. Потом стало получше.
– Так, Ксенечка, ну-ка расскажи мне, какие у тебя планы?
