Я рассказываю про планы, про свадьбу и три новых образования, которые обязательно получу. Говорю, что хочу вернуться в социальные проекты, только пойду перед этим на психолога, чтобы больше не накосячить. Займусь, может быть, детскими домами.
– Ксенечка, но детские дома: к тебе там будут приставать. Чисто по секрету: подростки – это беда. Мы, когда к нам приходила молоденькая учительница, потом обсуждали всякое. Какая там у неё попка и кто бы как её трахнул.
– Жека, ну это же подростки.
– Кто-нибудь в тебя влюбится. Будет носить цветы.
– Думаешь, не устою?
– Ну, я знал парня, который трахался с воспитательницей. Ты только представь, на тебя же будут дрочить.
– Намекаешь тут мне, что оно не моё, с людьми работать?
– Да нет, ты это умеешь. Ты умеешь разговаривать. Просто ты склонна… Ну как бы. В общем, ты разговаривай. И всё. Не как со мной.
Тут Женя зарделся: иногда с ним случалась такая вот нежданная стыдливость.
– Не брать цветочков?
– Не бери.
Потом мы поговорили о больничной еде, и о вкусной еде поговорили тоже. Женя рассказал какие-то новости и что хочет на работу. Что планирует по выздоровлении снять койку в Подмосковье и пару месяцев не болтаться на улице. Потом он помялся и спросил, можно ли рассказать мне кое-что важное. Я сказала, что можно.
– Ксенечка, помнишь, я говорил, что у нас тут героин ходит? Я, короче, попробовал. Нормально, приход хороший, но отхода жесть. Иглы ещё эти. Я четыре раза, пока я тут. Может, шесть. Я не помню.
В холл из отделения вышла девушка и попросила помочь ей поискать наушники. Мы поискали. Наушников не было. Поговорили о том, что ничего нельзя оставить, всё спиздят. Потом она ушла, и мы с Жекой напряжённо помолчали. Он волновался и сильно ерзал: ну или, может, у него от уколов болела жопа.
– Ты расстроилась, да? Ну я зря сказал, я не хотел.
– Всё в порядке, Жень. Я никому не скажу.
Я посмотрела тогда ещё раз на Жеку – он, как всегда, был довольно симпатичным, только сильно тощим. Когда-то, когда мы сильно ссорились, я думала, что он попортил мне все нервы и я бы много отдала за то, чтобы никогда с ним не знаться. Теперь мне стало как-то очень ясно, что это ему было бы гораздо лучше не знать меня. Может быть, он бы правда уже умер. Это была бы хорошая смерть. Хорошая смерть – это не то, что теперь с нами происходит. Я подумала, что устала его поддерживать. Что на самом деле я знаю ответ на вопрос, есть ли у Жеки шансы: просто это как заплыть далеко от берега и обнаружить, что уже не достаёшь ногами дна. Я ведь всегда защищала его от людей, которые в него не верили.
– Ну, Ксень, ну я больше не буду. Я иголок боюсь, у меня вены рвутся.
– Ты же знаешь, что ты всегда будешь моим другом, да?
Он боялся ехать в больницу. Мы долго говорили о том, что бояться не нужно. Я хотела видеть, как он учится отстаивать свои права: право на жизнь, право на медицинскую помощь, право на любовь и на дружбу. У Жени уже нет на это сил. Я думаю о том, что сил просто чтобы жить у него иногда не хватает тоже. У него подозревают злокачественные процессы в лимфатической системе: когда Женя чувствует себя плохо, то признаётся, что ему бы хотелось, чтобы у него нашли рак. Я говорю, что рак опасней туберкулёза. Женя отвечает, что да, так и есть. Ему кажется, что рак – это хотя бы не грязная болезнь. Не грязная и честная: от неё быстро умирают.
– Тебе не нужно оправдываться, я же тебя не осуждаю. Я просто не разбираюсь в таких вещах, Жень. Я только думаю, что это очень грустные вещи.
– Хочешь потанцуем?
– Потанцуем?
– Ну да, вот тебе моя рука – пойдём потанцуем, тут полно места.
– Но я не хочу танцевать. Я даже не умею.
– Да ну, мне нравится. Потанцуем, как раньше. Не хочу, чтобы ты грустила. А тут больницы эти ебаные, таблетки, лекарства. Вот мы раньше о чём говорили? О чём-то интересном. А теперь мы о чём говорим? О том, блевал я сегодня или ещё не блевал. Фу. Давай танцевать.
Как-то мы с Женей сидели на заборе: плохой был день, мы там опять пособачились. Шёл дождь. От дождя краска размокла и прилипала к штанам. Потом я оттирала их зубной щёткой. Женя собирался на следующий день лечь в ребуху. Я знала, что, когда оставлю его одного, он надышится и никуда не ляжет. Было у него такое настроение, по которому я определяла неизбежность срыва.
– Ксенечка, поцелуй меня, а?
– Не буду я тебя целовать, Жека.
– Ты меня любишь?
– Женя, я не знаю. Я очень устала сегодня.
– Ты не слишком романтичная, да? Давай тогда я тебя поцелую.
Я отмахиваюсь и начинаю тереть переносицу. Я боюсь заплакать.
– Ну нет так нет, чего ты злишься. Сложно с тобой, знаешь.
К нам подошла очень сопливая собака, что-то вроде бульдога. Он сильно хрюкал. Мы стали его чесать. За бульдогом пришла хозяйка, довольно пьяная. У неё не было зонта, и по лицу бежал дождь. Или, может быть, она сильно потела. Она посмотрела на нас и несколько раз сказала «ха». Потом поинтересовалась:
– Чего не целуетесь?
Женя ответил, что это хороший вопрос и ему тоже не очень понятно.
Она стала нас рассматривать.
