– Слушай, ну он же хач, чего ты с ним сидишь на жёрдочке. Богатый, наверное? Хотя ладно, симпатичный, конечно. Но черный. Не, я бы не стала и дочери бы своей запретила такое.
– Не богатый. И не чёрный, вообще-то, – обиделся Женя.
– Квартира у тебя есть, поди?
– Нет квартиры.
– Тогда я не понимаю совсем, чего ты в нём нашла.
Женя лукаво посмотрел на меня и заметил, что наша новая знакомая сегодня просто кладезь интересных вопросов.
Потом женщина достала телефон и показала нам свою дочь. Сказала, что та ей не пишет. Потом добавила, что ей пора за водкой, а мы какие-то странные, но она желает нам счастья и не замёрзнуть тут насмерть и на хер. Я спросила у Жени, есть ли у него ощущение, что мы с ним герои сериала. Он ответил, что да, бывает.
– Ксенечка, ну пойдём танцы танцевать?
– Да не хочу я танцевать танцы.
– Тогда давай танцевать вальс. Все девочки любят вальс, правда?
Это было неправдой. Но я подумала, что если сказать об этом Жене, то это его огорчит. Мир женщин был для него большой загадкой: недавно он узнал, что такое ПМС, и когда бывал не в настроении, просил его не трогать, потому что у него эти дни. Думаю, к новостям про вальс нужно будет подготовить его постепенно.
Женя занят религиозным поиском: я знаю, что ему тяжело, что его пугает мысль о смерти и срочно, сегодня, сейчас ему хочется найти выход в пространство высвобождения из-под страха. Ему нравится читать Апокалипсис: он говорит о сетях, охвативших весь мир, о братоубийственной войне, о числе зверя и об электронных паспортах. Я немного злюсь: особенно злюсь, когда исповедовать Жеку приезжает священник и рассказывает, что из-за тех самых приближающих конец света сетей не пользуется мобильным телефоном. Я думаю, что Жене сложно принять мысль о том, что мир не умирает вместе с ним. Церковь наживается на его страхе: она смущает его, отвлекает от выздоровления, потакает его капризам и навязывает Жеке мысль о грехе. Иногда мы разговариваем об этом. Я говорю, что эти заигрывания с христианством будут стоить ему жизни. Он отвечает, что меня, видимо, чем-то обидели в детстве и что ему жаль, что моё сердце так глухо к богу. Я думаю о том, что нужно оставить его в покое: что он все равно не выживет, ему некуда идти после больницы и мне нечем ему помочь. Времени больше нет. Было бы жестоко заставлять Женю доживать в борьбе и в сомнениях. Религия его хотя бы утешает.
Врачи успокаивают меня: говорят, что лучше бы я беспокоилась насчёт Жениных вредных привычек, что туберкулёз он переносит неплохо. У него осталось 268 клеток CD4 из полутора тысяч. Женя не понимает, как работают ВИЧ и иммунитет, но ему грустно от того, что его клетки погибли. Я рассказываю ему про людей, которые попали в больницу с пятнадцатью клетками и смогли поправиться. Его это немного успокаивает.
Я не думаю больше, что мы с Женей друзья. Я не думаю, что что-нибудь из того, чем я занималась в социальных проектах, можно назвать социальной работой. Я думаю только, что адресная благотворительность не работает, что Женя никогда не вылезет, сколько бы мы ни говорили с ним о достоинстве, чести и силе. С детства он привык к жестокости и к жалости: жестокость и жалость толкают его в могилу с одинаковой силой. Правда в том, что нам плевать на Женю, что он очень нестабилен и неудобен и мы ждём, когда его не станет. Мы добрые люди: это правда тоже, и за то, что Женя нам не нужен, нам его бывает очень жаль. Мы готовы его пригреть и накормить. Он это знает, и это не даёт ему принять ответственность за свою жизнь. Женя одинокий человек, оставленный мальчик: ему обещают, что будут о нём заботиться, что он на самом деле не один. Это ложь, но он хочет в это верить. Теперь это особенно заметно: замученный болезнью, худой и жёлтый Женя – испуганный ребёнок, который просто хочет домой. Я не знаю, что делать. Я разговариваю с ним про погоду и про кино, чтобы он мог немного отвлечься.
