Флакон тяжёлый – значит, достаточно много осталось. Хотя почему-то помнилось, что от отца всегда именно так и пахло; запах мешался с терпкостью сигарет и усиливался многократно. Кира смотрит, как растворяется аромат: дымный, тёмный, смоляной.
Как будто бы снова слышит:
– Кира, иди сюда, нюхай. Это ж мужские духи? Мужчина так может пахнуть?
– Наверное, – осторожно говорит Кира.
Мужчины, как правило, пахли не так. Но мамин уверенный тон содержит верный ответ.
– Что ты мямлишь? Следи за собой. Я по юности заикалась, но одёргивала себя, и теперь меня вот послушай – совершенно нормальная речь. Так… Ну вроде бы да. Я купила, не посмотрела, а тут не написано, чьи. Коллега, конечно, сказала, но ей чего верить, ей лишь бы с рук сбыть. На что похоже?
– На баню в лесу.
– Много ты понимаешь! Слушай, а есть что-то такое. Чёрт его знает. Хороший, сказали, аромат. Но не пойму, для кого, вроде слегка сладковатый. На упаковке нет ничего. Раз не написано – значит, для всех?
Или ни для кого. Кира, кажется, понимала: это был запах того, у кого вовсе не было тела, кто сам растворился в горечь. Но этим делиться она не решилась – как обычно, себе же дороже.
Жмёт ещё раз. Теперь дым оседает на Кире, подтверждая, что Кира есть.
Теневой пёс обнюхивает родословное древо, чья вершина – в самом низу: точка-Кира, расходятся ветви, и дальше, и дальше, чем выше идёшь, тем множится их число. Всё очень прямо и строго, никаких побочных ветвей. Совсем непохоже на древо, много больше – на крылья и перья.
Посмотри налево. Посмотри направо. Убедись, что с любой стороны пустота.
Кира думает о людях, которые ей родня, не чувствует ничего.
Ползёт по столу телефон. На беззвучном режиме – ещё со времён, как был куплен первый мобильник. Она смотрит в экран. Написано – «мама». Нужно взять трубку, ну то есть сдвинуть такую картинку, полудействие как ритуал.
Кира гипнотизирует телефон. Вот бы он перестал гудеть.
Потом наконец отвечает. Что-то слушает. Желает спокойной ночи. Идёт в ванную мыться. Обычные нормальные дела: сегодня между поесть и помыться выбор сделан в пользу второго. Невероятная усталость подкашивает ноги.
В кранах этого города течёт лишь мёртвая вода. Горячая ли, остывшая, она разгоняет бешено время, морщинит пальцы. Кира переводит взгляд на свою постаревшую вдруг руку. Она не чувствует себя взрослой – скорее, очень и очень старой.
Мама снова звонит[10].
Говорит:
– Мы планируем годовщину.
До Киры сперва не дошло, мама с мужем женились же летом, только потом поняла, что это она об отце.
И ещё добавила мама:
– …собрать презентацию папиных фоток, будет мило, придут все коллеги.
Кира выдохнула:
– Побухать все его коллеги придут.
Мама сказала:
– Тебя плохо слышно. Ты что, опять разговариваешь из ванной? Говорю – зайдут люди с кафедры! Закупила для них алкоголь, была акция. Ох уж эти все люди науки! Твой отец никогда вот не пил. Как ты думаешь, а тот придёт, ну, коллега его? От которого… ну… дурно пахнет.
Обычно зовёт его «этот вонючий», но не сейчас. Не сейчас. Явственно слышно, как мама редактирует саму себя, – верно, звонит с работы. Всегда можно узнать по голосу, когда её кто-то слышит чужой: иначе звучащая речь, встроенная корректура.
Мама продолжила:
– Нет, я не против, и, может, он болен, нехорошо о людях так говорить. Но как его терпят, это же невозможно! Я его лично не пригласила. Всё же думаю, что он придёт.
И ещё, и ещё говорит.
Кира ставит контакт на громкую связь, кладёт на покатый край раковины, окунается с головой.
Как родители развелись – виделись разве по праздникам, да и то мама всякий раз говорила, как в спину толкала: ты позвони, съезди, ну ты чего, это папа твой, ну.
Они не особенно много общались, словно отец все слова поистратил на Киру-ребёнка, а подросшей – ни слова за так. Выдал ей пробный период, а дальше – изволь заплатить, только способ оплаты неясен, ну ты там сама разберись. Девчонка неглупая, вот и придумай.
Кира не знала, о чём с отцом говорить, и чувствовала себя неловко, как будто он должен был навсегда остаться таким, каким рисовался ей в детстве, и теперь обманул. Их общение было, как правило, сплошь отцовы монологи. Обращаясь формально к ней, выговаривал непонятно кому, а Кире оставалось что в ответ на это кивать.
Когда подалась на филфак, то хоть и гнала от себя эту мысль, но всё же думала почему-то, что это его удивит, и прикидывала, выйдет ли так, что он будет вести у неё, но до этого не дошло.
Когда поступила, он сказал: «Да кем ты работать будешь? Разве других учить». И, выходя, запнулся о книжный шкаф, да ещё с полок что-то упало.
Водорослями шевелятся у лица тёмные длинные пряди. Звуки пробрались даже сквозь толщу воды. Поначалу не разобрать, а потом составлялись в слова, и слова обретали смысл. Кира резко садится.
– Что у тебя происходит?
– Всё ок.
Кира ловит ртом воздух.
Кира думает – хм,
Кире не приходилось дарить букеты отцу.
Наверняка были правила на этот счёт. Для всего существует порядок.
Кира гуглит: «букет для мужчины».
