Там темно полностью

Букет для мужчины был антибукетом: подходило лишь то, что нельзя посчитать за цветок, цветы – это как-то по-бабски. Были бечёвкой связанные колбасы, веером сложенные сыры, веник усохших рыб, пирамида бутылочек-крошек с чем-то спиртным внутри.

Тащить сыр с колбасой не хотелось.

Подумав: ведь после смерти что он, что она – всё мертвец, Кира остановилась на розах. Наверное, это банальность, жизнерадостный пухлый цветок, но любой ритуал был немыслимо пошлым вне того, зачем он совершён. Кира сжала ладонью бутон, и лепестки подались, послушные, мягкие, прямо вот кожа на шее. Цветок задыхался. Кире стало противно от самой себя. Она всматривалась в лепестки, точно ждала, не проступит ли синева в чуть означившихся прожилках.

В церкви пахло отцовским одеколоном. Кира только тогда и узнала, как пахнет ладан, когда начинает тлеть.

Ей всё думалось, что вот-вот встанет отец да уйдёт подальше от этого действа. Даже не удивляясь, почему руке не горячо от потёкшего воска, то и дело шептала «прости», когда нужно было другое совсем говорить.

То, как его отпевали, потом долго звенело в ушах. Мама всегда точно знала, как надо. Ей словно не приходилось искать, тревожиться, мучиться выбором. Родственники сказали маме: какая ты молодец, всё сделала как у людей, он бы гордился тобой. Кире сказали: как хорошо держишься, он бы гордился тобой. Ушедшие только и заняты непрестанной оценкой того, как их с земли проводили, кто хорош, а кто подкачал, и загораются в небе от одной до пяти жёлтых звёзд.

Кира тоже ведь знала, как надо, – и как надо терзало Киру по всем правилам, от и до.

– Ты чего тут с цветами? Могла просто у входа купить, – пожала мама плечами.

У кладбища впрямь торговали. Всем, кто подходил к какому-нибудь прилавку, тут же впаривали новинку: цветочки в горшках укреплены цементом. Глядя на астры в цементе, на ум приходили байки про всяческих мафиози, чьи ноги в залитом бетоном тазу поди так же вот жутко торчали шершавеньким стебельком. Ветру не сдвинуть, птице не унести, а ожившему мертвецу, если вздумает откопаться, – заработать шишку на лбу, ткнувшись черепом о горшок. Продавщица сказала про астры – «смотрите, почти как живые», и Кира кивнула – живые, живые, с двух шагов даже не отличишь, если, конечно, при этом зажмуришь крепко глаза.

За спинами продавцов сразу могилы бандитов – здоровенные памятники, надгробия с автомобилями, площадки с плиткой как будто под танцы.

Мама приволокла на такси венок размером с окно – из мохнатой зелёной проволоки, с лентами, будто на выпускной. Роскошный, богатый венок. Он накрыл почти полностью крест.

– Мам? – Кира кивает на надпись «любимому мужу».

– Какой был, такой и купила, – пожимает плечами мама, на ветру щёлкая зажигалкой. – Ну любимому первому мужу.

А потом вот ещё говорит, как будто ища оправдание:

– Ты так в детстве его ждала. Смотрела в окно, говорила: «Скоро папа придёт?» А он к этой своей ездил, а. Помнишь, ты помнишь?

Кира не помнила. Помнила только, как мама шептала громко и зло: «Променял тебя папа любимый твой, да? Укатил к своей этой?», а Кира никак не могла угадать, какой правильный будет ответ. Хотелось сказать гадость – не для того, чтоб помучить, просто стало так плохо самой, что показалось: если заболит у двоих, это станет их кодовым словом, мама поймёт её через боль. Слова, бьющие наверняка, так и рвались с поводка-языка, когда не оформилось в мысль, но почувствовалось: ранить в ответ несложно, только выйдет умножить, а не уравнять. Это будет другое больно. Слова остались при ней и глодали её саму. Фоном выучилась ненавидеть, неприязнь въелась в подкорку, вынудила перекоситься брезгливо, когда отец как-то спросил – и чего на него нашло? – «показать тебе, что ли, сестрёнку?». Ласковое «сестрёнка» сильно царапнуло ухо. Странно было, что речь об одном существе – оно и сестрёнка, и эта, у папы есть дочка помладше Кирюши, милее прелестной Кирюши, как так?

У этой не может быть имени, тела, она выдумка, призрак, фантом. Ведьмин проклятый ребёнок, гадкий противный подменыш должен вовек оставаться словами, маминым злым шепотком, отцовским отсутствием дома, причиной родительских кухонных ссор. Кира тогда уже чуяла: увидит – рассеются чары, ненависть схлынет водой. Она замерла и не знала, что выбрать: «нет» обидит отца, «да» заставит солгать. Тогда изо всех сил зажмурилась, и под веками замельтешили звёзды, и темнота потянула властно ту, которую только что звали Кирой, туда, где не нужны имена.

То был, наверное, год шестой от сотворения Киры. Да, приблизительно так.

Взрослая Кира-то знает, чем придётся за это платить.

Тему закрыли и наложили печать. Она больше не слышала, чтобы другую папину дочь называли её сестрой. Избегали произносить также имя той младшей. Отец терялся, неопределённо махал рукой и называл только город, чтобы после «поеду» подставлять не «к кому», а «куда» – такая попытка соломки понабросать: мягче, но всё же пожароопасно. Делал вид, будто едет не от дочери к дочери, а из обезличенной точки в другую, как в любой школьной задачке на расстояние, время и скорость.