Иногда добавлял, что в командировку. Возможно, не лгал, заодно и в командировку – чего два раза-то ездить, ещё тратиться на проезд.
И Кире думалось: а для той, другой, Кира такой же город?
Тело разрасталось абстракцией, растягивалось по площадям, вставало рядами невзрачных многоэтажек, с этим кладбищем на окраине, где шеренги надгробий как вечноспальный район.
– Ты и болеть начала, когда она родилась. Понимаешь? Крепенькая малышка была, а потом точно порчу наслали.
Кира чуть прикрывает глаза:
– Мам, я же в сад не ходила. В школу пошла и от детей заражалась. Краснуха, грипп.
Слова мешаются с дымом, да, мама, конечно, мама, поднимаются вверх, растворяются, ок.
Кира, конечно, не говорила, – но выдохнула успокоенно, когда наконец развелись. Считалось, такой вот исход – для ребёнка жуткая травма, и Кира наслушалась монологов от каждого члена семьи, как её все по-прежнему любят. Так было надо, чтобы в дальнейшем у Киры не стало проблем относительно самооценки. Она смутилась этих признаний больше, чем всего до. На её памяти они впервые заладили вдруг о любви. По ощущениям было почти как смотреть с родителями кино и наткнуться на взрослую сцену. Только, пожалуй, стыднее. Да. По правде, так сильно стыднее.
В остальном было норм. Развод прекратил ожидание вечной беды, чего-то нервного, злого, нависающего над тобой. Разошлись по районам: отец, божество их обжитой квартиры, так и остался на месте, а Кира с мамой переселились в другую, светлее и меньше, без тяжёлых книжных шкафов. Мама тоже как будто бы стала светлее, как бы чуточку меньше, и на свет быстренько приманилось всё, чего прежде недоставало. Квартира радостно прирастала всякими ништяками типа полочек в коридор. Все эти нужные ящички, эргономичные антресоли, переклеиваемые обои, два внезапных велосипеда для совместных прогулок в парк постепенно теснили и выжили Киру в пустую квартиру отца. Ну, то есть раньшеотцову. Теперь Кирину личную, даже по документам.
– Там ещё с рифмой было. Думаешь, надо в стихах? – неожиданно спросила мама.
Не сразу понятно, что речь до сих пор о венке. Какие стихи? Что могли написать, какое-то «любимому мужу, отцу, почившему молодцу»?
– Не, не надо. Чужих-то слов ему и при жизни хватило, – отозвалась Кира.
То ли скрипнули зубы, то ли пыль на зубах.
Ветер гонял верхний слой песка, невыносимо кричали птицы. Здесь их полно всяких разных. Верно, кормятся у мертвецов. И где-то вдали, как будто в насмешку, играла со временем главная птичка, с которой так надо дружить.
Одинаковые ряды могил, и – неожиданно, жутко – ангел с лицом нежным и печальным, с бесцветными глазами, зрачки – вмятины в камне.
Кира застыла у ангела.
Мама мягко толкнула в плечо – ну пойдём, такси ждёт.
Созывают и остальных – эй, у нас тут свободных два места. Кира смотрит в окно: вдоль дороги крохотная трясогузка перебирает ножками мелко-мелко, как на роликах едет, вспархивает на сваленные горой покрышки – может, в холода поджигать, чтобы было полегче копать мёрзлую твёрдую землю, может, в память об ангелах-престолах. Колёса, свернувшись в клубок, позакрывали глаза: спи один, спи другой, спи бесконечное их число, некого тут сторожить. Кира отвела взгляд – не встретиться бы глазами.
Еду на поминки – это же были поминки? – готовили в мрачном кафе с названием то ли «Радость встречи», то ли просто «Встреча», без радости, то ли ещё как-то так. Тут, судя по прейскуранту, гуляли свадьбы и юбилеи; Кира прикидывала в уме, что же проводится чаще. Сладкий рис с сухофруктами выглядел непривычно, как будто насобирали с тарелок завтраки в детском саду, как будто просто играли.
Пришли коллеги, один взял и ляпнул: «В четверг, на заседании кафедры, он был ещё жив».
Захотелось переспросить: «Точно?», но вовремя прикусила язык. И сказала себе: «Отец мёртв». Мысль была непривычна, и отчего-то в её голове прозвучала как национальность, будто «кто», не «каков». Кира как дочь, выходило, наполовину такая. Если отец оказался из
Она почему-то боялась, что кто-нибудь подойдёт, скажет: «Зачем притворяешься, я вижу, тебе совершенно не больно». Все ждали, что ей будет плохо. И Кира тоже ждала.
Мама обратилась в многорукое, вездесущее сверхсущество, в древнее страшное нечто – и успевала за всех. Только выпив из стопки (так было надо, а зачем – никто знать не знал), выдохнула надрывно:
– Никто мне не помогает.
Все разом кинулись помогать, бормотать «вот грибок, а вот хлеб», «выпей-выпей, будет полегче». Мама воинственно их отстраняла, чтоб с упоением, полноправно вновь и вновь произносить эту фразу.
– Всю жизнь всё сама, – говорила мама. – Ребёнка на ноги подняла, пока этот увалень рассказики свои кропал.
