Ясе становится тут же неловко. То, что было на стадионе, – ненастоящее, так, поиграть иногда и забыть. Может, не пригодится вовсе. Мыть полы – реальней всего.
– Мам, давай я?
– Тут же быстро. Делай свои дела. Иди в комнату, высохло.
В мамином голосе нет упрёка, но Яся кусает губу: она ведь ничего и не делала, ничего, что считается важным.
– Чисто же было и так, разве нет? – вырывается у Яси, и она тут же хочет затолкать слова назад, потому что мама спрашивает раздражённо (часто так – вопрос на вопрос):
– Ну вот тебе разве не стыдно гостей приглашать?
Яся ни разу и не приглашала. Ни сюда, ни куда-то ещё. Не потому что стыдно, а потому что зачем; от того, чтобы выступить в роли хозяйки, становилось не по себе: раз Яся и мама поселены здесь ненадолго, то сами как будто на правах этих самых гостей. Но маме действительно не по себе от дурацкой этой квартиры, от всех их соседей, от некрасивых растянутых шмоток у дочки – зачем ходит, как нищая – и от много ещё чего.
Поэтому Яся молчит. Это сложно.
Мама смотрит вниз, потом в стену, и как будто перезапустилась.
– Эй, давай чай попьем! – зовёт мама.
Яся тянется к пирогам, мама сразу же говорит – ешь давай некрасивые, гости придут. Все пироги – хорошие пироги, Ясе сложно назначить уродцем какой-то из них, и она снова смотрит на маму, мол, давай, покажи, что из этого можно поесть. Мама вздыхает и говорит: «Вот же, и вон тот кривой, снизу ещё посмотри – подгорели». Красивые пироги – на показ.
Это не гости. Зачем надо было так называть?
Мама просила сто раз – ну хочешь, иди погуляй, не обостряй, не надо, не надо, – но Яся решает остаться. Когда мама выходит из кухни, она решительно ссыпает конфеты из вазочки в собственный рюкзак –
Отец, совершенно не глядя, продолжая начатый разговор, тянется к самой лучшей конфете. Яся, не глядя, совсем незаметно отодвигает вазу от его руки. Мама делает страшные глаза. Отец, всё так же не глядя, забирает конфету, мгновенно, как чайка, глотает – и тянется к новой.
Яся быстренько выбирает конфеты из вазочки и складирует возле своей чашки. Так-то папа доест и уедет, а им с мамой ещё с этим жить.
– Не жадничай! – говорит мама.
Яся не жадничает; то была забота о будущем.
Ещё даже ведь не зашла, а удушливой сладостью потянуло из коридора.
Это тётя, мамина сестра. Последние несколько лет она задаёт один и тот же вопрос:
– Ну что, куда будешь поступать? – И, будто Яси нет рядом или она не понимает ни слова, в сторону мамы: – Они все хотят стать блогерами этими. Никто не хочет быть врачом и учителем! Лишь бы не делать ничего.
Мамина сестра – специалистка в HR. Её работа – не брать других на работу. Может, оттуда – привычка оценивать профпригодность. Яся по этой шкале где-то ниже нуля.
Тётя одета в футболку белую, тонкую, тесную – видно, как сзади застёжка белья злобно вгрызается в тело, разделяя сильно вдавленной полосой, и как спереди грудь подтянули наверх: под белым бугрится пугающе бодро и почему-то напоминает те сцены из детективов, где следователь приходит в морг и смотрит, что под простынями.
Пахнет от неё сладкими духами –
– Что за мужицкие кроссовки?
– Мои, – кричит Яся из кухни. – На мне они женские.
Кроссовки отличные. Правда, поизносились. Она готовится обороняться, но тёте не до того. Та с ходу, ещё раздеваясь, говорит что-то про ипотеку, разворачивает долгий свиток истории поиска денег, и путь героини насыщен подробностями. Смысл тирады сводился к тому, что тёте непросто живётся. На случай, если не поняли, она произнесла это вслух. Всякий её монолог упорно сходил к одному – такой грандиознейший спойлер. Но мама слушает как в первый раз.
Тётя проходит к столу, тяжело опускается перед тарелкой:
– Как думаешь, бабка мне одолжит денег для первого взноса? У неё же есть? Ей-то зачем, куда тратить?
Бабка – тётина тётя, так что и мамина тоже. Мама её зовёт по имени, тётя – бабкой, Яся – никак не зовёт и предпочла бы забыть.
Мама пожимает плечами:
– Я не знаю, тебе сколько надо?
– Ну, она ж тебе денег даёт. Погоди… ты хочешь сказать, что нет? Ты к ней забесплатно таскаешься? Она тебе квартиру завещает?
