После завершающего удара сапогом в лицо, от которого из глаз сыплются искры, безобразно распухают губы, а нос превращается в бесформенный и кровоточащий кусок мяса. Размазывая по лицу кровь, я делаю жалкую попытку приподняться и, обессиленный, вновь падаю. Распахнув предварительно дверь, унтеры подымают меня с пола и, раскачав, попросту вышвыривают меня наружу. Больно ударившись головой о притолоку и потеряв при этом сознание, я прихожу в себя под ногами наружных постовых и поспешно ползу от них в сторону. Спустя некоторое время я нахожу в себе силы, чтобы встать на ноги и в сопровождении полицая возвратиться к команде.
— Это вам все на пользу, — злорадствует Гришка. — Долго будете Козьму помнить!
Несколько часов спустя разукрашенные кровоподтеками и еле передвигая ноги от побоев, мы выходим за проволоку, кто с ломами, кто с кирками или лопатой. Метров за двести от лагеря конвоиры останавливают нас и заставляют рыть яму.
— На могилу, мужики, похоже! — не без тревоги подмечает Папа Римский.
— Может, для себя и роем? — тоскливо подхватывает Лешка Порченый.
Их тревога передается и остальным.
— Смотрю я на вас, люди будто бы взрослые, а хуже ребятишек, — качая головой, насмешливо язвит Павло. — Надо же додуматься! Копают могилу для одного, а считают — для всей палатки. Подумали бы сперва, можно ли в ней уместить всех?
— Для Козьмы это могила, — решительно рассеивает опасения Полковник. — А что копать нас пригнали, так это в наказание. Сейчас еще и не того жди! Жизни не дадут! Так что готовьтесь теперь ко всему.
Их трезвые голоса несколько успокаивают нас, и мы привычно принимаемся за работу. Поочередно меняясь, мы долбим мерзлую землю, лопатами выбрасывая ее на бровку, и надрываемся, выворачивая дикий финский камень. Ослабев от побоев, мы едва держимся на ногах и с великим трудом заканчиваем рытье могилы. Затем несколько человек из нас, сопровождаемые конвоем, без всякого почтения попросту приволакивают труп Козьмы из лагеря. Немцы к такому ритуалу совершенно равнодушны. Ничего не добившись от нас на допросе, они сочли вопрос исчерпанным и утратили к своему незадачливому холую всякий интерес. Мертвый, он не представлял для них никакой выгоды, и мы воочию убеждаемся в их «благодарности» тем, кто теряет способность приносить им пользу. Мы подтаскиваем тело Козьмы к краю ямы и, воздавая «должное по заслугам», поспешно спихиваем его в зияющую пасть могилы. Увлекая за собой мерзлые комья земли, оно тяжко распластывается на ее дне в самой неестественной позе.
— Эх! Головой не туда положили, — огорченно вздыхает Папа Римский.
— Напрасно беспокоишься, — успокаивает его Полковник. — Такому, как его ни положь, все равно в раю не быть.
Конечно, некоторые из нас хорошо знают и не забыли похоронные обряды и теперь пытаются точно соблюсти их, но на этот раз вместо традиционной горсти земли мы забрасываем ненавистный труп мелкими камнями, а перед тем, как засыпать могилу, не забываем завалить его увесистыми финскими валунами, только что с таким трудом поднятыми наверх. Падение каждого из них мы сопровождаем самыми неожиданными напутствиями:
— Вместо сердца камень имел — так с камнем и на тот свет пойдешь.
— Всем хорошим и достойным людям камень на могилах ставят, а для тебя мы его и в могилу положить не пожалели.
— Это — чтобы не вылез, если вздумается. Небось, теперь-то уж продавать никого не сможешь, — и далее в том же роде.
При полном попустительстве конвоя заваленную землей и камнем могилу мы подозрительно долго и добросовестно утаптываем опухшими от хронического недоедания ногами, а излишек земли, с несвойственной нам тщательностью, разбрасываем по сторонам, сравнивая с поверхностью.
— Чтоб ничего не напоминало о тебе, Иуда! — напутствует Полковник, завершая работу. — Чтоб наше вечное проклятие не покидало тебя и на том свете, чтоб ни одна нога не навестила твоей могилы, чтобы она заросла бурьяном и навсегда затерялась на чужбине!
С чувством выполненного долга мы возвращаемся в лагерь одновременно с командами, вернувшимися с работы на трассе. Нам требуется всего несколько минут, чтобы удовлетворить их любопытство. При передаче событий мы не утаиваем от товарищей ничего, даже подробностей погребения Козьмы. Никто из них ни единым словом не заикается о недостойности нашего поведения.
— Собаке — собачья смерть! — не без одобрения отзываются они о наших действиях.
Жестоко, может быть, наше поведение при захоронении, но слишком много зла причинил нам Жилин, слишком гнусно его предательство, чтобы нас мучили угрызения совести.
