После всего пережитого за эти дни в нем, как и в Полковнике, также произошла разительная перемена. Он стал более серьезным, меньше задирает товарищей и почти совсем отстал от озорства. Так, сам того не сознавая, Павло-Радио распрощался в плену со своей юностью и обзавелся отныне «аттестатом зрелости»; он явно тянется к Полковнику, становится заметно, что между ними с некоторых пор установилась близость, очень похожая на подлинную искреннюю дружбу.
Призывы обоих делают палатку неузнаваемой. Мы оживаем, приосаниваемся. Перебивая один другого, строим самые невероятные планы на будущее, изощряемся в выдумках насолить немцам и утереть им их арийские носы.
— Вот договоримся, давайте жить еще дружнее, — предлагает Полковник, — во всем помогать один другому и всем, чем только можно, пакостить фашистам. Жилиных среди нас, кажется, больше нет — опасаться нечего. Если приведется погибнуть, так хоть не даром. Все не так обидно будет! Идет?
Согласием отвечает ему палатка.
А немцы беснуются… Давно миновали все прежние сроки сдачи дороги, назначены новые, которые, в свою очередь, также подходят к концу, а дорога все еще строится, и окончанию строительства не видно конца. Уже завершены и свернуты работы на смежных с нами участках, и только нам по-прежнему далеко до окончания. Словно бельмо на глазу, торчит наш участок перед немцами, срывая сроки и препятствуя открытию движения. Дорога на нем проложена немногим более половины. Дальше она почти не двигается.
Убедившись, что на пленных далеко не уедешь, немцы решили прибегнуть к помощи своей хваленой техники. На участке появились пневматические молоты по забивке свай, компрессоры для бурения твердых пород и мотовозы. Но неудача продолжает преследовать немцев. Только что установленный молот на другой же день потерпел аварию. Немцы доверились морозу, сковавшему землю, и установили его прямо на болоте. Молот засосало, и он завалился набок. Компрессоры оказались неналаженными и больше стояли, нежели работали, а мотовоз в первый же пробный рейс сошел с рельс и зарылся глубоко в насыпь. Полотно оказалось настолько слабым, что при малейшей нагрузке давало самую невероятную осадку. С приближением весенней оттепели путь стал совсем ненадежным и требовал основательного укрепления и дополнительной подсыпки. Чтобы пустить мотовозы, понадобилось немало времени. Теперь они курсируют по участку, но, наученные горьким опытом, машинисты не развивают на них полной скорости, и черные махины ползают по рельсам едва ли быстрей черепахи. И тем не менее это не спасает их от аварий. Как ни пытаются немцы их избежать, число аварий с каждым днем растет, и они становятся обычным и повседневным явлением. Казалось, и природа, и машины сговорились против немцев и восстали против них, содействуя нашему решению растянуть строительство дороги до прихода сюда наших войск. И было от чего фашистам беситься! Все зло за неудачи они вымещают и срывают на нас.
— Эти свиньи не хотят работать, — оправдывают они свою жестокость, — добром они не сделают ни одного шага. Им нужна палка!
Злоба немцев не знает пределов. За проволоку ежедневно стаскивается по несколько трупов, и там они лежат по много дней непогребенными. Чуя поживу, слетаются к ним стаи жирного воронья и кружатся над ними, оглашая лагерь неистовым карканьем. Даже самим немцам не по нутру эти непрошеные гости, и, не выдержав, то один, то другой из них пускают в ход оружие.
Все больше становится пустующих мест в лагерных палатках. И только наша каким-то чудом держится в этом разгуле смерти и уничтожения.
— Заколдованы вы, что ли? — удивляются соседи. — Люди и паек полностью получают, и на работе их меньше вашего изводят, а они мрут, что мухи по осени, а тут — штрафники, и хоть бы тебе заболел кто, не то что помер. Удивительно даже! Из другого теста, что ли, сделаны?
— А мы, вишь ли, слово такое знаем, что к нам никакая хвороба не пристает и никакая напасть нас с ног не валит, — не без хвастливости отвечает за всех Колдун. — А вам что, не терпится, чтоб и у нас кто помер? Рады бы, что ли, были? Мы заговоренные.
Мы только посмеиваемся над удивлением соседей, однако и в нас самих все чаще и чаще закрадывается предчувствие, что недалек тот день, когда дойдет очередь до нас, и нас постигнет общая участь. А сейчас в согласии с уговором мы продолжаем по-прежнему ободрять один другого и полны решимости выдержать все, что выпадет на нашу долю. Лишения нас уже не пугают, а к побоям мы настолько привыкли, что давно не чувствуем боли и не считаем нужным увертываться от ударов.
— Балд аллес капут гефанген![65] — лишь изредка напоминают нам фашисты о неизбежном конце, ожидающем пленных.
Но чем более теряют немцы свою выдержку от сопутствующих им неудач, тем смелей и уверенней становимся мы. В своей дерзости мы доходим до того, что осмеливаемся открыто перечить им. И это будучи штрафниками-то! Попробовали бы мы сделать это раньше!
— Если всем пленным скоро капут, то дорогу-то тогда некому будет строить, — с нескрываемым вызовом парирует Павло.
