Не ожидал, что все мы так быстро распрощаемся с кризисом. Дети играют в войнушку у окопов в парке; некоторые даже нацепили противогазы. Чемберлен перестал быть нашей «Англией»; его «крапиву опасностей»[76] забыли, пока не выступил другой политик, употребив цитату, которую выкопал среди костей старика Шекспира. «Гитлер пошел на невероятные уступки, – грустно улыбаясь, сказал на следующее после мюнхенской встречи утро доктор Фиш. – Его войска войдут в Чехословакию, надев на головы кепи вместо шлемов, чтобы показать, что оккупация носит мирный характер». Он готовил билеты и бразильскую визу, уезжал к личной жизни. А я в это время переписывался с Нью-Йорком.
Мои друзья и еще тысячи похожих на нас людей говорили о великом предательстве. Я сам о нем твердил. Я не то чтобы себя обманывал, просто всякий раз, упоминая предательство, мысленно как бы добавлял: зато отсрочена война, а отсроченная война – это война, которая вполне может и не случиться.
В начале октября ко мне заглянул Вальдемар.
Напугал меня до чертиков. Дело было утром, я нежился в ванне, и тут откуда ни возьмись в дверном проеме возник он. Я не заперся, думая, что никого в доме больше нет. Похоже, что и входную дверь не запер. А все потому, что время после мюнхенской встречи стало для меня периодом шумных и затяжных вечеринок, после которых я возвращался домой ранним утром, едва стоя на ногах.
Вальдемар же в тот день не страдал от похмелья, как я; он все еще был под мухой. Большую часть нашей беседы он, как и положено пьяному, ожесточенно разглагольствовал, обращаясь даже не ко мне, а к невидимым зрителям – не то к семье Дороти, не то к Англии в целом.
– В общем, такие вот пироги, – сказал он, скатываясь в резкий берлинский акцент крутого беспризорника. – Шутки кончились.
– Ты о чем?
– О том, что шутки кончились. Надо сваливать, пока меня не вышвырнули. Виза вышла. Уже две недели как.
– Знаю. Это плохо. Ну и куда же вы с Дороти отправитесь?
– Дороти зовет меня с собой в Черномазию. – Вальдемар изобразил паршивую глупую улыбочку.
– Куда именно?
– С хрена ли мне знать? Эквадор. Где это, кстати?
– В Южной Америке.
– В Южной Америке! Она спятила! Что я там забыл, среди черномазых? Я ей и говорю: сама поезжай. Катись куда хочешь, а меня оставь.
– И что она?
– Откуда мне знать, что она сказала? Я ее три дня не видел. Шутки кончились.
– Вы поссорились?
– Поссорились? С чего нам ссориться? Пусть едет к черным, лишь бы меня в покое оставила… Кристоф, а что это ты не спросишь, куда отправлюсь я?
По его улыбчиво-жестоко-дразнящей манере речи я понял, что сообщить мне это он и пришел. Ему надо было перед кем-то выговориться. Для того он и напился.
– Ну и куда же ты? – спросил я.
– Назад в Германию.
Сказав это, Вальдемар резко отвернулся. Но лишь на миг. Потом снова заговорил, как под гипнозом, явно повторяя заученную и отрепетированную до автоматизма речь:
– Дом есть дом. Я не нацист и никогда им не стану, сам знаешь. Однако я немец, а дом – это дом. За нацистов я не отвечаю.
Я не знал, что и сказать.
– Помнишь Оскара? Он до сих пор в Германии. Никуда оттуда не уезжал. – Теперь его речь звучала ершисто и больше походила на человеческую. – Он прислал мне открытку.
– Это он советует тебе вернуться?
– Оскар ничего толком не написал. Просто что погода славная.
– А… ясно.
Вальдемар пристально посмотрел мне в глаза, и я понял, что он обращается именно ко мне:
– Куда же мне, по-твоему, ехать, Кристоф?
– Ну, я… А что Дороти говорит о твоем возвращении в Германию?
– Забудь о Дороти. Я же сказал, у нас с ней все.
– Все? Вот так просто?
– Ты был прав с самого начала, Кристоф. Я знал, о чем ты думал в тот день, когда мы только сошли на этот берег. Дороти – она не для парня вроде меня. Я – не отец семейства.
– Ты хоть позвони ей и попрощайся.
– О, я пришлю ей открытку из Берлина… Давай забудем о Дороти, Кристоф, я тебе вопрос задал.
– Какой смысл спрашивать меня, куда тебе отправиться? Ты ведь уж все решил, верно?
– Ты считаешь, что я совершаю ошибку?
– Откуда мне знать, ошибаешься ты или нет?
– Ты так думаешь. Считаешь, что я ошибаюсь. Признайся!
– Послушай, Вальдемар, не мне говорить тебе, куда ехать и где жить. Нет у меня такого права. Я и сам скоро отсюда уеду.
– Уедешь? – вскинулся Вальдемар. Он как будто протрезвел.
– Да. В Америку.
– Америка! – Произнести это слово таким тоном мог лишь немец из поколения Вальдемара. Неудивительно, что даже нацисты опасались его магии и всеми силами старались развеять его чары, убеждая молодежь, что Америка – Дом Евреев! Помедлив немного, Вальдемар положил руку мне на плечо – я к тому времени выбрался из ванны и обтирался насухо – и очень тихо и убедительно попросил: – Возьмешь меня с собой, Кристоф?
Я слабо улыбнулся, притворяясь, будто принял его просьбу за шутку.
