В четыре часа утра на траве лежит обильная, холодно-ядовитая роса, над протоками и рекой зыблется молоко тумана, из которого торчат белесые вихры ракит. На сломанной верхушке дуба возле больницы трещит, как будильник, давно проснувшийся аист — потрещит, посмотрит, скосив голову, вниз, на гнездо, и опять за свое, словно укоряет в сонливости собственное семейство. Я курю и поеживаюсь, ожидая Вадика, но его нет и нет. В конце концов, не желая даром пропускать зари, двигаюсь по стежке, протоптанной через огороды, к маленькой калитке и оттуда спускаюсь под гору. Хорошо еще, что в порядке перестраховки накопал немного червей возле конопляника!.. С первых же шагов по высокой траве на брюки сыплется роса и брызгает желтая цветочная пыльца, из-под ног взлетают мокрые перепелки, и кажется, прямо в кармане куртки скрипит коростель. Дышится легко и глубоко, как в детстве, когда легкие еще не прокопчены ни табаком, ни пылью дальних дорог, и так же легко шагается — каждый мускул просит движения и наслаждается им. В голову приходит шальная мысль — какого дьявола ради я променял все это на шум и суету города, на изнуряющую спешку и вечно сероватую, дымную шапку хмари над головой?.. Но подлинное упоение, азарт и волнение начинаются с того момента, когда удочка размотана и заброшена в окно между кувшинками. Поплавок с белым хвостиком секунды три лежит неподвижно на чуть зарозовевшей воде, затем внезапно исчезает, и на его месте остается только пузырек воздуха, а леса издает легкий звон… Окуни действительно клюют хорошо, и каждый по-своему: один утаскивает поплавок молниеносно и засекается сам, другой слегка покачивает его и топит медленно, но неумолимо, третий весело ведет в сторону, распуская крохотные усики волн…
Незаметно пролетает часа четыре, начинает припекать солнце, и клев ослабевает, удочку подолгу треплют небольшие плотвички и ерши. И в этот момент появляется Вадик.
— Проспал я, дядя Миша, — оправдывается он. — Проснулся, гляжу, а оно вон уже что делается…
— Да, — усмехнулся я, — нелегкое дело… А я в твоем возрасте просыпался всегда на рассвете — то косить, то молотить, то лапти подковыривать. С удочкой до десяти лет и ходил, а потом некогда было… Только теперь немного наверстываю! А по-настоящему, брат, отоспаться так и не удается, вот уж сотню лет стукнет — буду себе дрыхнуть до обеда…
— Неужели до ста лет будете жить, дядя Миша?
— Если не разленюсь — обязательно буду… Если буду вставать рано!
Вадик понимает, в чей огород летят камешки, вздыхает и уходит за куст выбирать место для ловли. Но через минуту ветви раздвигаются, и среди листвы я вижу смущенные голубые глаза.
— Дядя Миша, у вас червей не осталось?
— Осталось, как же… Бери!
Я ложусь на траву, закинув руки под голову, смотрю, как в чистой синеве неба, обещая хороший день, рождаются облака, а Вадик принимается за дело. Ловит он с ожесточением, но вытаскивает лишь маленьких ершишек, у которых одни глаза и колючки. Он меняет места, мечется по берегу, но результат всюду одинаковый. Когда мы собираемся домой, он сгребает в пригоршни свой улов и протягивает мне:
— Возьмите мою рыбу, дядя Миша… Одно к одному!
— Нет, брат, у меня своей полная сумка, видишь? Зачем мне твоя? Неси домой, пусть мать уху варит.
— Ну, какая это рыба? — уныло констатирует Вадик. — Смеяться будут, больше ничего…
— Не знаю, ничего не знаю… Я привык жить за свой счет — своим горжусь, за свой грех стыд приемлю… Так-то! И по секрету скажу: чужая рыба невкусная, от нее кости в горле застревают…
Вадик некоторое время размышляет, затем швыряет своих ершей в озеро. Я не говорю ничего, считая, что все идет правильно. До протоки движемся молча, потом я спрашиваю, как это ему разрешают чуть не до обеда ловить рыбу? Все давно в поле…
— А я не работаю, — спокойно поясняет Вадик. — Кончил десять классов, осенью в институт поступать буду.
— В какой?
— Где наплыв поменьше… Говорят, теперь сильно на экзаменах режут.
— А ты что любишь — машины, химию, дипломатию, литературу?
— Мне бы, дядя Миша, главное — поступить… А скажите, на дипломата, чтобы за границу ездить, долго учиться надо?
— Как тебе сказать? Лет пять в институте, лет десять — пятнадцать на рядовой работе придется покорпеть, чтобы опыт приобрести, а потом, может быть, и на конференцию международную пошлют… Если, конечно, талант будет.
— Ого!
— Что «ого»?
— Ничего себе! Это мне уже под сорок лет будет…
— А тебе и так будет и под сорок и за сорок… Никуда, брат, от этого не денешься, как ни крутись.
