Видно, Вадик ревнует. Но и ревность у него какая-то нерешительная, я бы сказал — старческая, что ли. Любишь — так ухаживай что есть силы, ревнуешь — так из кожи вон лезь, но не давай преимуществ сопернику, не пускай его вперед, везде и всюду старайся быть лучше, виднее, энергичнее, шире душой… Мы тоже в свое время ухаживали за девчатами здесь, на этих вот улицах. Пусть тогда не было у нас ни клуба, ни мотоциклов и велосипедов, ни садов на берегу реки, где, наверное, хорошо пройтись в лунную ночь, не было кино, радио в квартирах, а вместо сапог и ботинок на ногах поскрипывали лапти. Не беда! Ухаживать мы умели, да еще и неписаные законы были у нас — не сплетничать про соперника, не наговаривать на него. Соперника полагалось хвалить: мол, как это ни огорчительно для меня лично, но парень он хороший… Судить должны были люди — по тому, как ты работаешь, как относишься к товарищам и соседям, как пляшешь и поешь. Если же превращал кто язык в квач дегтярный и мазал другого, чтобы самому почище выглядеть, судили вдали от села — в ночном, у костра. Наблюдал за этим дед Левка, сухонький старичок с желтыми ястребиными глазами, приставленный сходом присматривать за нашей буйной оравой. Сидел дед Левка на свитке у костра, макал в соль печеную картошку и, выслушав все, нащупывал круглую ременную плетку и молча передавал ее тому, кто вершил приговор… Нет, Витя, красующийся на мотоцикле перед клубом, ведет себя более нормально для своего возраста. И, того гляди, худо пришлось бы Вадику перед желтыми ястребиными глазами нашего деда Левки!..
— Ты очень любишь Валю? — спрашиваю я Вадика.
— Что вы, дядя Миша! Как же я могу сказать?..
— Значит, любишь… Ну, так смотри, плохо тебе обернется это.
— Почему, дядя Миша?
— Бросит она тебя… Не успеешь оглянуться, а ее и нету! С Витей уйдет…
Вадик смеется:
— Что вы, дядя Миша! Мы уже с ней говорили, Витя ей вовсе не нравится… Ну, не то чтобы вовсе не нравится, а так — он для нее как все…
— Значит, мне показалось.
— Показалось, дядя Миша! — подтверждает Вадик. — Вы в городе живете, вам уже сколько лет, откуда вам знать? У Вити же никаких особых запросов и перспектив, а Валя — она с воображением…
Я не спорю, — может быть, все может быть… Звенит звонок, и мы идем в клуб. Сначала мы слушаем доклад о героизме и подвигах молодежи — скучный, как снотворное, сплошь состоящий из общеизвестных цитат и литературных примеров, тоже известных школьникам чуть не с первого класса. Делает доклад молоденькая учительница по поручению комсомольской организации, точнее, читает отпечатанный текст. Я слушаю и ожидаю, что сейчас молодежь начнет протестовать и шуметь, — нет, сидят тихо; я думаю, что конец доклада встретят в лучшем случае вздохами облегчения, — нет, хлопают, хотя и не очень.
— Понравилось? — спрашиваю я Вадика.
— Что вы, дядя Миша!.. У меня глаза послипались.
— А зачем же ты аплодируешь?
— Надо быть вежливым…
Часов в одиннадцать кончается кино, и я иду домой. После чая выхожу на крыльцо, посидеть перед сном, подышать свежим воздухом. Тихо, словно в заколдованном царстве, стоят сады с пересыпанной звездами листвой, а прямо над улицей, над плетнями и ракитами, висит Млечный Путь; смолкло все в лугах и рощах, ни одна птица не подает голоса; воздух свеж и чем-то напоминает ключевую воду, когда, склонившись к роднику, пьешь ее после жаркого дня. Внезапно около крыльца появляется Вадик.
— Не спите, дядя Миша?
— Наслаждаюсь… Здорово, брат, устроено!
— Что? — недоумевает Вадик.
— А все вот это — Млечный Путь, сады, воздух, дорога, огород, мы с тобой… Любопытная конструкция.
— А я думал, еще чего, — разочарованно вздыхает Вадик. — Я думал, в самом деле что-нибудь…
— Валю провожал? — перебиваю я.
— Проводил.
— Так быстро?
— Ей вставать очень рано… Дядя Миша, пойдемте завтра окуней ловить…
— Клюют здорово, а? На Виру?
— Ага… Сами знаете.
— Окуни, они, брат, дрыхнуть не любят, они…
— Не смейтесь, дядя Миша, — просит Вадик. — Я же все осознал! Теперь встану когда угодно… Знаете что? Я полено под голову положу, чтобы не проспать…
— Ты любовь к жизни положи, — советую я, — целеустремленность этакую, что ли… Надежнее будет! А поленья — это схимники клали, кандидаты в святые, вам же не надо, вы, может быть, к луне на ракетах полетите… Жалко, у меня такой перспективы нет, я бы по одному часу в сутки спал!..
Внезапно издали возникает легкий стрекот, переходит в рев, и мимо крыльца по дороге проносится мотоцикл. Собственно, машину трудно и разглядеть — проносится световой шар, на мгновение вырывая из тьмы дерево, палисадник, угол дома, кусок стежки. Потом остается только красный глаз заднего фонаря — цветок, которого прежде я никогда не видел на улицах села.
— Витя, что ли? — спрашиваю я.
— Витя… задается!.. Так я приду, дядя Миша.
— Приходи…
