Вдова Соколова живет неподалеку от нас. Эта еще моложавая женщина, круглолицая и сероглазая, не такая уж и тихая, она умеет хорошо пересчитывать косточки тому, кого невзлюбит, но таланты свои проявляет только среди соседей. Года два назад старый председатель не дал ей лошади привезти с поля воз соломы, а себе в тот же день доставил два. На заседании правления она об этом ничего не сказала, а на крыльце, когда выходили, бросила со смешком: «Подстилает себе соломку, чтобы не разбиться, когда с должности полетит…» Фраза быстро стала известна всем и для председателя оказалась хуже самой жесткой критики, потому что во время бурных собраний кто-нибудь, когда председатель начинал оправдываться, нет-нет да и кидал реплику: «Ты соломку не стели…» И эта же фраза добила его на перевыборном собрании — конец тщательно подготовленной оправдательной речи потонул в хохоте и насмешках… Нет, тихой вдову Соколову вряд ли можно назвать, но и нападать на нее не вижу оснований. Я поддерживаю ее.
— Пожалуй, это и верно, разобраться надо.
— Да зачем? — злится Фрол. — Может, по глупости написано… Ничего же не случилось, председатель на своем месте. Работы невпроворот, уборка, а мы толчемся, как те комарики над болотом, дудим и гудим… Видели таких? Пустоплясы…
— По приметам, комары столбиком толкутся к погоде.
— Тут наговорят, только слушай!.. По-моему же, запретить надо, к чертям, трескотню эту, а заявление сжечь, чтобы и духу его не было… Сколько веревку ни вить — кончать надо!..
И Фрол жалуется на то, что, с тех пор как было написано заявление и приезжала комиссия, по селу идут разговоры и пересуды; что председатель показывает себя человеком толковым, но действительно грубоват в разговоре и не очень общителен, надо бы покритиковать, а из-за этого заявления совестно… В общем, неладно, нехорошо получается. Многие же начинают думать, что и в самом деле не женщины писали, а люди, которые тайно подкапываются под нового председателя, — может быть, родственники предыдущего, которых на селе немало. Поэтому и получается, что хозяйственные дела в колхозе идут хорошо, а между людьми свара, сплетницы языком молотят, подогревают и стравливают, и кузнец, который собирался из города в колхоз возвращаться, раздумал и сказал, уезжая: «К шершням лезть — меду не есть…»
— Посоветовали бы, а? — просит Фрол. — Чтобы кончали заваруху эту.
— Кому советовать?
— Председателю… Или в райисполкоме там, в области, что ли.
Я только и могу, что пожать плечами.
— Ничего, Фрол Андреевич, из этого не получится… Рты людям не закроешь, мысли на цепь не посадишь!
— Это так, что уж и говорить… Да ведь жизнь от этого совсем наискосок идет! Иной раз так в уши нагудят, что поесть сядешь — и то охота пропадает.
— Ничего не поделаешь. Может, само размотается… А еще лучше, если бы выяснить, кто писал.
— Так думаете?
— По-моему, так вернее…
— А я не знаю…
Дня через три Фрол застает меня на берегу речушки, на холме, куда по вечерам ходят посидеть влюбленные. Жаркое их воркованье глохнет в тяжелой росистой траве, но им, наверное, кажется, что слушают его дали и звезды — слушают, но никому не говорят. У ног их тихо жужжит бархатная, с искоркой на стрежне, вода, во тьме лугов, то вскидываясь, то поникая, играет пламенем, пульсирует одинокий костер рыбака, и по самому горизонту лежит цепочка огней городской окраины… Фрол находит меня здесь и, еще более мрачный, чем накануне, опускается рядом на траву, бросает кепку. Прохладный ветер треплет его еще темные, но уже как-то неуловимо потускневшие, посеревшие волосы, — видно, и ему, как августу до ноября, недалеко до зимы…
— Навязался я на чужую голову, — тихо, словно извиняясь передо мной, укоряет он себя. — У матери спрашивал — куда, мол, направился… Нехороший тут разговор у меня есть.
— Ничего, свои люди.
— Так и я подумал… Заявление-то я знаю кто написал.
— Кто же?
— Сын мой, дурак, вместе с бригадиром да еще одним… Сколько годов землю топчет, детей наплодил, а в разум не вошел.
Признание это сбивает меня с толку.
— Да зачем это он?
— Пойми тут… Разыгрались под пьяную лавочку, решили председателю настроение испортить — не так сказал он им что-то, не по шерсти погладил… Думали, из области в правление перешлют, всегда так делали, а тут свои пошумят — и концы в воду. А фамилии женщин поставили таких, которых обидеть грешно, — вдовы да заслуженные на работе… Просчет же потому вышел, что председателя из области посылали, на партийном собрании там рекомендовали, отвечают за него, — значит, смотреть нужно… Наломал дров, головешка чертова!
Он просит у меня папиросу, прикуривает на ветерке, сложив руки лодочкой. Некоторое время мы молчим, глядя в луга, по которым в разных местах бегут голубоватые тени облаков, думаем каждый свое. Журчит речушка, и мне, по странной прихоти мысли, вспоминаются раки, которые сидели на берегу — день, два, пять… Их хватали вороны, пекло солнце, а они ждали очищения воды, отравленной кем-то по легкомыслию и недоразумению… Но при чем тут эти дурацкие раки? Речь идет о людях, а они сами умеют действовать…
