Макар молчит. До этого он еще думал, что Степан, поболтав и поострив, сжалится, поможет ему тащить осточертевший груз, но теперь эта надежда исчезает окончательно. По правде сказать, у него к Степану никакого интереса нет, он рассчитывал только на его добродушие, но лучше бы уж попался незнакомый человек, легче было бы разжалобить. Что они со Степаном друг другу? Только что живут в одном селе… Он идет, тяжело выворачивая пятки и проклиная жару, пот заливает ему глаза, и он не видит ни тихой зеленой красоты близкого леса, ни птиц, качающихся на кустах, ни того, что далеко, у самого края горизонта, поднимается сизоватая, грифельная туча, обещающая грозу.
— Пень ты, — выговаривает он тихо и хрипло Степану. — На двадцать лет я тебя старше, больной, а никакой в тебе жалости… Бревно лежалое!
— Ладно, — усмехается Степан, — помогу. Отчего не помочь? Только заплатишь ты мне до села шесть рублей — у меня тоже материальная заинтересованность.
— Такси дешевле… Заломил!
— Так при твоих заработках на такси и надо ездить! — смеется Степан. — И даже на личной машине… Рокфеллер ездит, а ты чем хуже? Только и разницы, что у него миллионов чуть побольше, а так у тебя и частный капитал тоже свой, и коммерция…
— Комбайнер, а дурак! — злится Макар. — Ну, черт с тобой, рубля три заплачу, а больше у меня нет. Рви живьем. Хапуга!
— Три — дешево, не стоит счетчик включать… Ну, вот что, Макар, — серьезнеет Степан, — не хотелось, а все же придется тебе разъяснить ситуацию… Помнишь, сын у меня заболел? Коровы своей не было, пришел к твоей Насте за молоком… Сережка в жару мается, губы обметало, он только молоко и пить может, а Настя твоя восемь рублей за литр заломила! Это — цена! Я тогда в день больше семи не вырабатывал… Это мне как, забыть? По одной щеке ударили — другую подставить?
— Не помню такого случая, — отнекивается Макар. — Баба же у меня до денег свирепая, верно… Сама себя обсчитать норовит!
— А ты, когда на базаре продаешь, — думаешь, в городе дети не болеют, думаешь, к рабочему рубли сами липнут, как репей вот этот? Жульничаешь ты, Макар… себя перехитрить хочешь, совесть ваткой обложить, чтобы не колола… Ну, будешь платить? Око за око… Смотри, потом на пол-литра загну!
— Не буду, — окончательно решает Макар. — Нету у меня шальных денег.
— Ну, слава богу, хоть на это хватило разумения! — смеется Степан. — Я думал, что ты поверишь, за две трешки под седло меня поставить захочешь. На селе потом обхохотались бы, в стенгазету карикатуру намалевали бы, как на мне частный капитал едет, стоптанными каблуками в бока шпыняет. Степан в должности ишака — это звучит!.. Ладно, бывай здоров, я пошел.
— Откалываешься, — с явным сожалением укоряет Макар. — Тут и осталось километра полтора, все ж таки вдвоем веселей.
— Кому как… Мне с тобой неинтересно, только и разговору у нас получается что о базаре да торговле, другого не выходит. Вроде патефона ты с одной пластинкой — сколько ни крути, а нового ничего не выкрутишь… Я пошел!
Макар остается один. Теперь, когда нету разговорчивого спутника, он решает отдохнуть и, поставив в траву кладь, садится под куст. Сначала ему становится жалко себя, потом возникает озлобление — на Степана за его шутки, на жену, на бидон, на базар, на магазины, которые вдруг начали торговать молоком, на солнце, которое палит все так же беспощадно. По свойственному порой человеку ослеплению ему начинает казаться, что все вокруг идет совсем не так, как надо, а специально назло ему, Макару из Мыленки. Под влиянием этого внезапного настроения он встает и, ожесточившись, толкает ногой бидон, предвкушая удовольствие и отраду идти налегке. Но как только бидон падает, Макар бросается на четвереньки и поднимает его — он уверен, что молоко давно прокисло, но в голову ему приходит хозяйственная мысль: «Поросята слопают!» Поднявшись и постояв еще немного, он снова берет свою кладь и, тяжело выворачивая пятки, бредет дальше. Сгорбленный, сутулый от постоянного таскания тяжестей, он выглядит странно и нелепо среди пышных кустарников и стройных березок, под белесым и бездонным куполом неба. Какая-то пичуга, оборвав песню, перелетает на дерево повыше, шлепается в лужу лягушка, но Макар ничего не видит и не замечает…
Солнце, сильно увеличившееся и красное, медленно уходит за иззубренную соснячком линию горизонта — кажется, что оно оседает под собственной тяжестью, придавливая сучья и пригибая травы. Тени, еще недавно длинные и резкие, густо, как бурелом, наваленные по склону, тускнеют и расплываются, даль за лугом, днем золотистая и живая, переливающаяся, густо синеет. На короткое мгновение это, пока красный шар перекатывается через горизонт, смолкают все птицы, и в огромное пространство между небом и землей, как в бездонную бочку, ссыпается частый треск мотоцикла за бугром и вплывает ленивое мычание коровы на выгоне. Покой и непонятное томление обнимают землю и душу.
