Рядом со мной, на краю лога, который начинается где-то в лесу под самым закатом и кончается в предлужье за селом, сидит, дымя сигаретой, Фрол Корнеев, дядька лет пятидесяти семи, широкий в плечах и черноватый, с непомерно густыми усами, воинственно торчащими под красным мясистым носом. Чем-то он напоминает большого жука и даже, кажется, немного жужжит: слова его, прежде чем выбраться на волю, бьются в усах, как муха в паутине. Сразу запоминаются его глаза, небольшие, острые, глубоко запрятанные в ущелье между крепкими щеками и тяжелыми надбровными дугами. Около него лежит то, что прежде называли «косым саженем» — треугольник с двухметровым основанием, — тут же, на траве, валяется старая кепка, выгоревшая и пропыленная.
— Весь день, как цапля, шастаю, — жалуется Фрол. — Ноги подламываются… Вчера горох досеяли — обмерял, сегодня — овес… Председателю на радость!
— А себе?
— Нам что мерять? Что посеял, то и пожнешь, а ему для плана… Ему теперь оправдывать себя надо.
— С чего бы это?
— Комиссия из области приехала, заявление на него разбирает — будто груб с людьми, хату колхозную по блату отдал не тому и всякое такое… Смех и грех — три женщины заявление написали, фамилии внизу поставили, а теперь отпираются. Одна, соседка моя, с утра слезами кофту стирает — вдова Соколова, может, не забыли? А что бабьи слезы? Дождик летний — не успел пасть, уже и высох. Верно?
— Написали-то правду?
— Разберут — и нам скажут…
Занятый своими мыслями, Фрол дожигает сигарету до того, что начинают трещать усы, и с ожесточением бросает окурок.
— Тоже напридумывают курево!.. От председателя тут сигаретки эти пошли, городская мода…
Фрола Корнеева я знаю давно. Всегда он тяжело, не торопясь, думал, угловато, с подковыркой говорил, словно ехал на телеге по узкому прогону, цепляясь за плетни и ракиты справа и слева. Нового председателя колхоза, приехавшего несколько месяцев назад, не видел. Слыхал только, что он молодой, лет тридцати, с высшим образованием и работал прежде в облисполкоме. Отношение к нему Фрола кажется мне неодобрительным, и я осторожно пытаюсь выведать, что он собой, этот новый житель села, представляет.
— С виду красивый, — поясняет Фрол. — Так это для девок и сестер из больницы, пускай на него зрение тратят… Нам же с лица воду не пить!
— А еще что?
— Жена его пока не приехала, видел, как летом на речушке сам рубаху стирал, не умеет… Остальное осень покажет. Она всем председателям характеристику выдает…
Смеркается. На горизонте появляется первая звезда, она не мерцает, спокойна, словно капля воды на стекле. Опять начинают подавать голоса птицы — скрипит в логу коростель, но изредка, будто пробует голос, неподалеку в кустах — кажется, рукой достать — частит перепелка и поверх всего, из березовой рощи, доносится щелканье соловья. В быстро свежеющем воздухе раздражающе пахнет зеленью и глиной, а на дне лога, над руслом уже почти пересохшего ручья, начинают двигаться еще совсем прозрачные пятна и полосы тумана. Фрол ежится, нахлобучивает кепку, берет инструмент, и мы идем домой через поле по стежке, местами перепаханной трактором, а местами перехваченной низкой щеткой травы.
— Водопровод задумал строить, — не то удивленно, не то осуждающе гудит Фрол, когда в негустых сумерках около скотных дворов вырисовываются грузовик с сооружением, похожим на копер, и огромное колесо ветряка на земле. — До одной воды добрались — плохая, теперь до второй буравят. А может, ее, второй-то, и нету? Глубоко денежки вбуханы!.. Участки личные под огородами, где земля хорошая, отчекрыжил, полевыми заменил, а около дворов коноплю высеял. Тоже крику было!
— Так это хорошо или плохо? — не понимаю я.
Фрол отвечает не сразу и не прямо. Некоторое время он шагает, словно раздумывая, стоит ли мне доверяться, потом, очевидно учитывая, что я уроженец села и ему не раз доводилось с моим отцом и водку пить, и горе мыкать, подсовывает забавную, но не очень ясную для меня историю:
— Раков прежде в нашей речушке было — что пшена в кулеше… Крупные, кусались здорово. Известно, раку только чистую воду дай, он себя покажет!.. Ну а потом случай произошел — в лесу под Хохловкой заводик построили и по ошибке, что ли, какую-то отраву в речку выпустили. Так они, раки эти самые, на берег повылазили, пять дней сидели, очищения воды ждали…
И — косится на меня: что скажу? Я не улавливаю смысла и спрашиваю:
— Ну и что?
— Ничего, хорошие раки были… Понимающие.
— Может, это в смысле заявления или чего другого?
— Мы не раки, — отрезает недовольно Фрол. — Чего зря выдумывать?
— Да рассказываете зачем же?
— Так, взбрело… Может, пригодится для чего!
Перед тем как расстаться, мы еще садимся перекурить возле хаты Фрола Корнеева. Сквозь раскрытые окна слышно, как у печки переговариваются жена и внучка, как шипит и трещит под сковородкой лучина. Он расспрашивает меня о городских новостях, интересуется, не влияют ли атомные испытания на погоду, — не от них ли холодная весна? И затем, похвалив город за то, что там строят из кирпича и платят твердую зарплату, снова возвращается к мысли о председателе:
