Пленник поник. Я тоже слегка помолчал, потом вновь обратил внимание на бумаги. Остальные бумажки в общем-то ничего особенного в себе не несли. Разве что одна из них являлась очередной справкой, гласящей о том, что красноармеец Конюхов П. П. за проявленное мужество и героизм, направляется на побывку домой в Саратовскую губернию на срок с четырнадцатого января по двенадцатое февраля 1920 года. Справка была снабжена несколькими грозными печатями и подписями, среди которых я обнаружил автограф самого Троцкого. В памяти тут же возникло знание о том, что пока он считается доблестным командиром, и одним из создателей Красной армии. Это после его обвинят во всех грехах, и опустят на голову ледоруб, а пока он герой. Заодно пришло в голову, что если мне удастся сохранить эту бумагу, то лет через «надцать» ее волне можно будет выставить на какой-нибудь аукцион, и неплохо заработать на этом автографе.
— А где-сам-то Конюхов? — спросил я своего пленника. Тот молча отвернулся в сторону. — Понятненько. Лес рубят щепки летят? Тебе типа нужнее. Вопросов нет. Я вот тоже думаю, что нужнее мне, и потому считаю, что у тебя не должно быть возражений по этому поводу, так?
Еще несколько листков бумаги являлись продовольственными талонами на хлеб, табачные изделия. И среди них затесалась еще одна на сахар, масло, крупы и макароны, но с надписью «детская».
— Ты уже и детей грабишь? Ну вообще не ожидал от тебя. А еще дворянин!
— Что бы ты понимал, во дворянстве, быдло деревенское! — Выплюнул мой пленник. — Сам-то небось мальчиком на побегушках рос при ком-то, потому и выучился хоть чему-то!
— Ну это ты зря. Хотя вот глянь сюда, может тебе, что скажет этот документ?
С этими словами я достал из внутреннего кармана тубус, извлек из него грамоту и развернув, поднес к лицу мужчины. Выждав пару минут, убрал пергамент в сторону и спросил.
— Ну как уверился? У самого-то есть, хоть что-то подобное? или только паспорт который уже давно не действителен. То-то же. Тут еще разобраться надо, кто из нас быдло, а кто голубых кровей!
Все эти бумаги лежащие на столе, были в общем нужными в дороге вещами, правда последняя карточка, детская, буквально жгла мне руки. Вначале хотелось просто бросить ее в печь, но подумав, решил оставить. Лучше, если будет такая возможность, отдать какой-нибудь семье, наверняка кто-то встретится на моем пути. Да и вообще, наверное, будет правильным примкнуть к каким-то беженцами, и хотя бы часть пути держаться неподалеку от них.
Красноармейская книжка и все талоны были завернуты в тонкую тряпицу, и положены во внутренний карман полушубка. Я конечно понимаю, что красная армия использовала для своих солдат шинели, и на этом можно было здорово погореть. Но, все же, в полушубке было теплее. Вряд ли в железнодорожных вагонах сейчас топят, да и не хотел я выдавать себя непонятно за кого. Тем более, что не собирался брать с собою оружия. Точнее сказать винтовку, просто потому что даже не представлял, как отправляются на сейчас побывку воины красной армии. С винтовкой или безоружно. И на этом можно было крупно залететь. Но и отказываться от даже таких документов было глупо. В крайнем случае, попытаюсь сослаться на ранение и на то, что допустим исполнял обязанности шофера, и потому винтовка мне была не положена. А уж если кто-то вздумает проверить, то я уж наверняка на любой местной колымаге прокачусь. Даже на жестянке Лиззи, с ее хитро выдуманным управлением. Хотя судя по всему, кроме той самой жестянки, ничего иного сейчас и не встретишь.
Продовольственные талоны тоже вполне пойдут в дело, не мне, так попутчикам. Но задерживаться здесь все же не стоит. Хоть я и собирался пересидеть здесь крещенские морозы, но похоже придется выходить пораньше. В бумагах обозначена побывка с середины января до почти середины февраля. Глядишь где-то могут и оказаться нужными, а сегодня как раз был второй день отпуска этого красноармейца, упокой господь его душу, и засиживаться надолго в избушке не стоило. Была все-таки некая надежда выдать себя за него, и хотя бы в начале пути проскочить красные кордоны.
