Мне же очень захотелось спеть. Когда-то, еще до армии, я неплохо бренчал на дворовой гитаре, и даже пытался, что-то изображать в школьном ансамбле, правда очень недолго. Сейчас из всего что, осталось со мною из той жизни, в памяти сохранилось всего несколько песен, одна из которых, так и просилась наружу. И мне подумалось, что именно сейчас, она будет как никогда в тему. Тем более все, о чем в ней говорилось, полностью подходило не только к моей судьбе, но и к жизни любого из находившихся здесь людей. Причем описывая судьбы всех находящихся здесь люей, лучше любого русского романса, когда либо прозвучавшего в стенах этого заведения.
— Как мне вас представить. Это песня точно будет на русском?
Спросил меня мужчина, после того, как половой принес мне гитару, а я опробовал ее строй.
— Никак. Но песня будет русской. — ответил я.
Поднявшись прошел на сцену. Сел на табурет и запел:
Я, в весеннем лесу пил березовый сок,
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал,
Что имел не сберег, что любил — потерял.
Был я смел и удачлив, но счастья не знал.
И носило меня, как осенний листок.
Я менял имена, я менял города.
Надышался я пылью заморских дорог,
Где не пахнут цветы, где не светит луна.
И окурки я за борт бросал в океан,
Проклинал красоту островов и морей
И бразильских болот малярийный туман,
И вино кабаков, и тоску лагерей.
Зачеркнуть бы всю жизнь да с начала начать,
Полететь к ненаглядной певунье своей.
Да вот только узнает ли родина-мать
Одного из пропащих своих сыновей?
Я в весеннем лесу пил березовый сок,
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал,
Что имел не сберег, что любил — потерял.
Был я смел и удачлив, но счастья не знал…
Стоило мне произнести первые строки куплета, как легкий шум, царящий в зале, вдруг моментально стих, и все люди, находящиеся здесь, вдруг разом повернулись ко мне, вслушиваясь в доносившуюся до них песню, которая отражала, буквально всю суть эмиграции, тоску по потерянной Родине, и так и не обретённой новой.
Допев песню, я поднялся с табурета, осторожно положил на нее инструмент, проходя мимо своего стола бросил на стол десять франков, которые явно втрое перекрывали сделанный мною заказ, спустился вниз к дороге, завел свой мотоцикл и уехал. Мне показалось, что до самого моего отъезда, в кафе не было произнесено ни единого звука.
15
Всю последовавшую за этим днем неделю, я находился в полном раздрае. Из рук валилось буквально все, к чему бы я не прикоснулся. Посещение того заведения, вогнало меня в такую тоску, что я просто не находил себе места. В итоге подошел к мадам Кони, и попросил ее присмотреть за сданной мне квартирой, сказав, что оставляю там свои вещи, а сам хочу съездить отдохнуть в Ниццу. Мадам, заверила меня, что к моей квартире, во время моего отсутствия, не подойдет ни единая душа. Я же, собрав легкий чемоданчик с самым необходимым, сел на свой мотоцикл, и отправился в путешествие по берегу моря. Посетил Тулон, Йер, Ле-Лаванду, Канны, добрался до Ниццы, несколько дней провел в Монако, попробовав поиграть в рулетку, и увлекся так, что с трудом вышел из игры, оставив на столе почти десять тысяч франков. Зато твердо усвоил для себя, что что-то выиграть здесь, даже теоретически невозможно, а вот просадить все деньги, очень легко.
Прокатился на катере до острова Монте-Кристо, мечтая увидеть знаменитую пещеру Дантеса, но кроме десятка коз на практически голых скалах и довольно паршивой гостиницы, с дрянным кислым вином, сделанным из местного винограда, так ничего и не обнаружил. Хотя, как раз сейчас, какие-то местные работяги и долбили одну из скал, скорее всего делая грот для туристов, который позже выдадут за пещеру Дантеса. Затем, вновь оседлал своего железного коня, и покатил обратно в Марсель, в общей сложности проведя в дороге почти три недели. За это время, изрядно загорел, слегка похудел, и как оказалось даже немного подрос. Во всяком случае, после возвращения обратно, пришлось менять гардероб, потому что, из-под брюк прямо-таки в открытую торчали щиколотки, вызывая улыбки у прохожих.
